Добро пожаловать на форум!

Насколько мы можем понять, вы еще не зарегистрированы у нас.
Чтобы получить доступ ко всем функциям и разделам форума, просим вас пройти процедуру регистрации.
[ +/- ]



 [ Сообщений: 13 ]  На страницу 1, 2  След.
Автор Сообщение
wetrust
 Заголовок сообщения: Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 06:16 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты

Автор: К. К. Логинов



Новорожденного ребенка от рождения и до крещения на Водлозере называли «младень», поскольку имени собственного он еще не имел,в этот период жизни ребенка также именовали словом «родущий» . Ребенка, родившегося недоношенным, и сейчас еще часто называют «непородным» (вариант – «непорозным»).
Громко подающий голос ребенок, ростом более 30 см, с упитанным телом считался вполне жизнеспособным. Однако и таковых повитухи проверяли – не является ли дитя «обмененышем». Для этого вкладывали в рот новорожденного большой палец и щупали небо. Наличие хорошо сформированного углубления означало, что дитя, скорее всего, выживет .
Плоское небо считалось признаком принадлежности новорожденного к существам из Иномира. С таким ребенком повитухи занимались неохотно, хотя в народе верили, что надежда «разменять» с помощью специальных обрядов обмененыша на человека, – как говорили на Водлозере, «присвоить», – окончательно еще не потеряна. У вепсов в подобных ситуациях повитухи рекомендовали не кормить новорожденного грудью, поскольку ожидалось, что дитя с плоским небом непременно умрет.
За рождение мертворожденного ребенка на родительницу церковь накладывала епитимью. Епитимьей наказывали и отца ребенка, если он во время беременности рукоприкладствовал в отношении жены.
Иногда ребенка последовательно заворачивали сначала в рубаху мужа, а потом – в старую юбку матери («чтобы и мать любила»). В тех случаях, когда у женщины рождались несколько раз подряд мертвые дети, очередное дитя принимали в решето, застеленное рубашкой мужа. Если роды оказывались удачными, далее поступали точно так же. Пуповину новорожденному перевязывали ниткой (иногда – шелковой, но обычно льняной домашнего прядения, а с 1930-х гг. – и фабричной хлопчатобумажной), которую свивали с волосом матери.
Пуповина в старину сохранялась. Ее высушивали и хранили под изголовьем младенца, пока его держали на лавке у печи, а позднее – в зыбке.
После обрядовых действий с пупком для ускорения отхода последа роженице в старину на месте родов давали пить коровье молоко, в которое опускался ее волос, чтобы вызвать позывы к рвоте .
Дождавшись выхода последа, его подбирали, намывали в чистой воде и, завернув в чистую тряпочку, хоронили пуповиной вверх в подполье или во внутренней завалине дома, где даже зимой земля талая. Хоронить послед вниз пуповиной не полагалось из опасений, «что младенец умрет».
Захоронение последа (плаценты) с мифо-ритуальной точки зрения означало отправление детского места назад в Иномир, в результате чего рождение и похороны оказывались связаны друг с другом «не только на уровне представлений, но и на уровне обрядовых действий».
И действительно, бросать послед на месте родов или в помойку запрещалось. Послед не должны были найти и растерзать собаки. Считалось, что от этого будет плохо матери, а новорожденный может даже умереть . В исключительных случаях в землю закапывали также и «рубашку», в которой рождался младенец, хотя, по поверьям, она «приносила счастье». Делалось это с магической целью – уберечь дитя от поражения оспой (АНПВ, № 1/85, л. 4). В норме «рубашку» новорожденного намывали чистой водой, высушивали и хранили между страниц библии: «Чтобы Иисус Христос заботился о ребенке и сохранял новорожденного от разных напастей» ). Верили, что она будет приносить счастье ребенку в течение всей его жизни, даже может уберечь на войне от пули. В наши дни в родильных домах «рубашку» (послед) и пуповину выбрасывают в мусорные баки, которые потом вывозятся на свалку, где их разыскивают и поедают бродячие собаки.

Если ребенок рождался без признаков жизни, а попытки оживить его не имели успеха, мертвое тело намывали чистой водой, заворачивали в тряпочку и хоронили в коробочке из луба или бересты (в глубокую старину – просто в лапте) на «жальниках» – участках выморочной земли около деревни, поросших можжевельником ). Жальники в Водлозерье в старину были местом погребения всех детей, умерших в возрасте до года, а также выкидышей.

При удачном исходе родов «на родимном месте» младенцам «зачерчивали» пупок и «заколачивали» грыжи . «Зачерчивала» пупок мать, брызгая крест-накрест сначала из правой, а потом из левой груди на место перерезания пупка струйкой грудного молока. «Крест» получался всегда косым. Кроме того, на месте родов протирали грудным молоком ребенку глаза, чтобы они не загноились, а также уши. Иногда практиковалось «зачерчивание» пупа и промывание глаз подслащенной водицей . Получить объяснение, почему подслащенная вода заменяла в этой ситуации грудное молоко матери, нам не удалось. В роддомах использование самого первого грудного молока в качестве ранозаживляющего средство теперь (не то, что в советский период) не игнорируют, но часто смазывают живот вокруг пупа еще и зеленкой. Многие утверждают, что первое грудное молоко содействует заживлению много лучше, чем медицинская зеленка. Во избежание заболевания младенца стоматитом рот новорожденному в старину иногда смазывали медом.
Если при родах присутствовала опытная повитуха, то обрядовые действия по заговариванию младенческих грыж и «забиванию грыж» происходило по полной форме на месте родов. Вот как об этом вспоминала знахарка Л. Н. Сухова: «Кинут тряпку, ребенок лежит пуповиной вверх, а бабка заговаривает в пяту матери: “Мать дитя носила, мать дитя родила, а я раба Божья Лидия заговорила грызь головну, грызь лобную, грызь глазну, грызь ушну, грызь сердцеву, грызь ручну, грызь пупову, грызь пахову, грызь подлобочну, грызь ногову, грызь подпятну. Не грызи грызь младеня. Грызи материну постелю и котовы яйца”» . Далее она пояснила, что слова надо повторять три раза и водить пятой матери от головы ребенка вниз и к каждой грыже прижимать. Заговаривая своих собственных детей, Сухова меняла первые слова заговора. После этого они звучали так: «Сама дитя носила, сама дитя родила, сама грызь заговорила раба Божья Лидия у раба Божьего младеня», а далее – по тексту. Для «забивания грыж» мать прикасалась своей правой пяткой сначала к родничку («полому месту») на голове младенца, затем к его пупку, после – к правому и левому плечу. Приведем еще один заговор, в котором мать сама заговаривала своего новорожденного: «Сама дитя носила, сама родила раба Божьего. Я рабу Божьему грыжу заговариваю. Двенадцать грыз заедаю щучьим зубом, щучьими железными клыками. Грыжи вы грыжи, двенадцать грыж, нет вам, грыжи, у раба Божьего места. А есть вам место в зыбучем болоте. В зыбучем болоте стоит осина. Грызите осину от корня до вершины. Во веки веков аминь!» (Русские заговоры и заклинания, 1998, с. 94). Простейшая формула заговора при «забивании» грыжи в Водлозерье были такой: «Сама дитя носила, сама дитя родила, сама и грызь пуповую и подпятную застила», после чего роженица прикасалась трижды своей пяткой к пупку новорожденного . Далее следовал еще один приговор: «Спи, дитя, от пяти перстов до пяти годов», после которого требовалось прикоснуться пальцами правой ноги к губам новорожденного . Изредка пяткой матери проводили по пуповине «сукресь накресь», т. е. крест-накрест, пока она еще не была отрезана . Присутствовала ли при родах повитуха или нет, знала ли роженица слова заговора на грыжу или не знала, «забивание» грыж троекратным прикосновением пятки матери к определенным частям тела новорожденного (хотя бы только к пупку) производилось в старину непременно.
На месте родов водлозеры «забивали» не только грыжи, но и золотуху. Заговор Л. Н. Суховой при этом звучал так: «Ехал Павел с чистого поля, спускал Павел стрелу с правого уха в левое ухо, в черную печень. Аминь» ). Произнося слова заговора, она нажимала трижды безымянным пальцем на пяту матери. Затем пяткой матери прикасалась трижды к правому уху младенца, потом – столько же раз к левому уху.

Манипуляции с забиванием грыж и золотухи, не сопровождаемые заговорами, многие водлозерские женщины производят в роддоме города Пудожа и в наши дни. Но для этого им нередко приходится уговаривать медсестер принести дитя и оставить их наедине с ним на некоторое время. Ведь еще совсем недавно отдавать младенца матери сразу по принятии родов в роддомах было запрещено. Многие современные роженицы из водлозеров вполне осознают, что исполняют обряды своих бабушек, направленные на то, «чтобы грыж не было», «чтобы пуп был здоров» . В случаях, когда медсестры не приносят роженице ее ребенка сразу, иногда исполняется заместительное магическое действо – по советам старух мать трижды пяткой правой ноги стучит об стол. В этнографической литературе забивание (вариант – «затоптыванье») грыжи пяткой матери (как и заговаривание грыжи или родимца) расценивается в качестве действ, направленных на то, чтобы «отправить» болезнь в мир иной, из которого она и явилась на белый свет вместе с рождением ребенка.
Посмотреть скрытый текст
Роженица входила в сени, неся на руках дитя, завернутое в отцовскую рубаху и материнскую юбку, реже – только в подол материнского фартука, и из сеней, через закрытые двери, кричала свекрови, что ей с ребенком необходимо войти в дом. Свекровь выходила в сени, где загодя припасалось куриное яйцо. Яйцо свекровь давала роженице, а новорожденного принимала на свои руки. Свекровь с ребенком на руках в избу входила первой, клала дитя у порога ногами к столу (который из большого угла домашние спешно переносили к печи), а головой – к выходу. Таким образом, образовывалась сакраментальная цепочка: порог, стол, печь. Затем свекровь накрывала новорожденного веником для подметания пола с пожеланиями, чтобы он «был спокойным и не плакал». Напомним, что веник для подметания мусора был у крестьян тем предметом домашнего быта, к которому «порча не липнет». В родильной обрядности символика веника несколько менялась. Т. А. Новичкова магическую символику веника для подметания сора в избе в силу многоплановости его использования в родильных обрядах считает возможным сближать с символикой мирового дерева (Новичкова, 1996). Мать, войдя в избу, перешагивала с левой ноги через младенца, подходила к столу и катила по столу поданное ей в сенях яйцо. Свекровь в этот момент спрашивала: «Откуда пришло?» Роженица отвечала: «С улицы». Тогда свекровь грозно приказывала: «Откуда пришло, туда и уходи». После этого роженица выходила на улицу и оставляла яйцо на завалине дома, а свекровь тем временем брала дитя на руки и возлагала его на шубу на печь . Символика яйца в данном обряде прозрачна: оно выступало в качестве платы домовым духам за право людей внести младенца в дом. Не исключено, что данная форма обряда внесения младенца в дом в глубокую старину осмысливалась как принесение заместительной жертвы. По крайней мере, автору доводилось записывать в Водлозерье старинный обычай, согласно которому было принято умерщвлять самого первого родившегося у овцы ягненка, чтобы «темные силы» не отняли жизнь у всех последующих ягнят, которые будут рождаться у этой овцы ). При этом автору было указано, что старики поступали так согласно библейским заветам. Если идеология этого поверья в какой-то степени распространялась также и на перворожденного ребенка, то ритуал мог исполняться в старину только в отношении первенца. Лишь впоследствии его могли начать применять в отношении всех новорожденных детей.

Другой обряд внесения ребенка в дом был очень близок ритуалу заонежан ). При внесении младенца в жилище свекровь (вариант – сама роженица) клала ребенка, завернутого в отцовскую рубашку или материнскую юбку, вдоль каждого порога по пути в избу. Мать переступала через пороги и дитя с левой ноги трижды (вперед и назад) с пожеланиями, чтобы младенец был крепким, «как порог этот крепок», чтобы он был спокоен, «как этот порог спокоен» ). Иногда после переступания через младенца на последнем пороге в избу свекровь брала новорожденного на руки и произносила слова, направленные на приобщение нового члена семьи к домашним духам: «Хозяин и хозяюшка, с малыми детушками, примите нашего младенчика» (Там же, д. 490, л. 63). В избе новорожденного клали на шубу мехом вверх на печь с пожеланием, «чтобы был крепок и спокоен, как печь в избе» . Возложение на шубу еще на памяти наших информантов носило осознанный характер («чтобы жил богато»), но глубинный смысл действа состоял, скорее всего, в приобщении новорожденного к духам домашнего очага. Иногда у водлозеров младенца клали не на печь, а на деревянный приступок у печи, застеленный шубой, полотенцем или пеленкой. При этом произносились пожелания быть ребенку крепким и спокойным, «как печь в избе». Затем вешали занавеску, которая отделяла пространство между стеной и печью от остальной части избы. Очень редко бывало, что перед возложением младенца к печи его ненадолго заворачивали в пелену с иконы, «чтобы ребенок рос спокойным и здоровым» (. На мифо-ритуальном уровне это действие можно расценивать как приобщение к христианским святыням семьи.

Традиционный порядок внесения в дом новорожденного несколько изменялся, если женщина рожала двойню («двойников») или тройню («тройников»). После рождения первого ребенка («первачка») повитуха оставалась на месте, чтобы принять у роженицы следующего новорожденного, а младенцев с рук повитухи принимала на руки и заносила в дом помощница, которую кликали на место родов. Иногда для внесения в дом двойни (или тройни) могли позвать мужчину, например, свекра ). В рождении двойни или тройни на Водлозере происков нечистой силы не подозревали. Но могли предполагать, что рождение их – следствие «сглаза» или особого рода «порчи», наведенных на молодуху еще до беременности, чтобы изрядно намучилась с большим числом малых деток (То же). Ребенок, родившийся первым, считался старшим, родившийся последним – младшим. В случаях, когда роды происходили в подполье или же (в нарушение традиции) на кровати или печи, новорожденного из избы в сени не выносили, но все равно клали у порога, чтобы мать через него трижды переступила.

В течение первых суток после родов, ближе к ночи, в старину было принято обращаться к домовым духам с просьбой «принять на жительство» нового члена семьи. Обращение было стандартным, примерно таким же, как и во время вселения в новый дом: «Хозяин и хозяюшка, с малыми детушками, с внучками и правнуками, бабками и дедками, примите младеня на жительство. Холите и любите его, как сами себя любите»; или еще проще: «Хозяин да хозяюшка, примите нашего младеня в семеюшку, берегите его» . Приобщать ребенка у водлозеров требовалось также и к духам-хозяевам бани, если таковой люди располагали в своем хозяйстве. Когда младенца первый раз приносили в баню, то «спрашивались» у духов – хозяев бани: «Банщик, банщица (вариант – “Хозяин и хозяюшка”), малые детушки, внучки и правнучки, примите раба Божьего отныне и вовеки веков. Дайте ему тепла и здоровья» ).

В наши дни, когда женщины Водлозерья детей рожают в роддоме Пудожа, очистительных обрядов для роженицы и ребенка почти не исполняется и обрядность по приобщению новорожденного к духам-хозяевам жилища сведена до минимума. Когда новорожденного забирают из роддома, лишь только некоторые мамы просят: «Хозяин и хозяйка, малые детки, правнуки и правнучки, отпустите рабу божью (имя) с малым дитятком домой отныне и вовеки веков. Аминь». Слова едва слышно шепчут себе под нос, повторяя три раза. Войдя в родной дом, просят домовых: «Хозяин и хозяюшка, (и т. д.)… примите нашего младенчика (называют имя, если уже успели придумать и записать в свидетельство о рождении), любите, кормите и поите, как сами едите и пьете» . Если молодые мамы слов этих не знают, они могут попросить местных бабок сказать нужные слова задним числом.

Роженица и ее помощники при принятии ребенка, совершении ритуалов приобщения к духам-хозяевам жилища выступали как единая команда, заинтересованная в исходе дела с самыми благоприятными последствиями. Поэтому никаких конфликтов между ними не возникало. Если младенец погибал или погибали и новорожденный, и роженица, виновных крестьяне никогда не искали. Воспринимали это как событие, предрешенное свыше: «На все воля Божья». Конфликт при внесении новорожденного в дом мог возникнуть в случае, когда роженицей оказывалась незамужняя девушка. Это всегда вызывало в крестьянской семье страшный скандал. Родитель, случалось, выгонял ее с ребенком из дома. Но долго это продолжаться не могло. В итоге побеждала извечная крестьянская мудрость: «Чей бы бычок ни скакал, а телятко наше». Но и такой конфликт имел отношение не столько к самому новорожденному, сколько к роженице, а потому здесь рассматриваться не может.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Можно ли называть детей в честь родственников
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 06:35 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Грыжа .
Посмотреть скрытый текст
Роженица и новорожденный до совершения над ними очистительных обрядов считались как бы зараженными особой послеродовой нечистотой . Даже снесенное курицей яйцо у северных русских считалось ритуально нечистым, и поэтому исполнялся несложный обряд по его очищению . Ритуальному же очищению новорожденного после родов и подавно придавалось сакраментальное значение. Омовение младенца после родов служило начальным этапом очищения от нечистоты. О народных представлениях, связанных с ритуальной нечистотой роженицы и новорожденного, писала Т. А. Листова , писал и автор в работе, посвященной семейной обрядности русских Заонежья ). Поэтому ниже представлена лишь этнографическая специфика Водлозерья.

Первое омовение новорожденного, по обычаям водлозеров, производилось всегда в доме – на шестке у топящейся печи или на самой печи, если она была теплой. Традиция выносить младенцев для первого омовения из избы в баню, как это было принято иногда у заонежан ), видимо, была чужда водлозерам. В младенческом возрасте, по свидетельству И. С. Полякова, маленьких детей вообще мыли дома. Ребенок сначала пропотевал, лежа на чисто выпаханном поду печи (на соломе), затем его парили маленьким веником, после чего купали в деревянных корытах . Первое омовение новорожденных исполнялось в Водлозерье, как правило, в качестве самостоятельного действия над новорожденным, почти не сопровождаясь заговариванием послеродовых болезней.

Первое омовение исполнялось по строго заведенным правилам. Печь топили сразу после внесения новорожденного в дом, нагревали воду в котле или чугуне, чтобы смешать ее с холодной водой в корыте. В воду обязательно добавлялись ольховые стружки и веточки можжевельника, которым водлозеры приписывали сакраментальные очистительные свойства . Чтобы ребенок вырос красивым и богатым, в зажиточной семье в воду клали также серебряный рубль, в бедной семье – хотя бы серебряный гривенник (15 копеек). Кроме того, в воду добавляли не менее трех крупинок соли, полной же нормой считалась чайная ложка. Верили, что «соль от сглаза оберегает» , . Воду, которую собирались заговаривать, брали из озера или из реки особым образом . Сначала в воду бросали в качестве выкупа, как говорили, «тридевять копеек». На деле же в воде оказывалось не 27 монет, а всего лишь 9 (три раза по три медные монетки). При бросании монет в воду произносили заговоры. Наибольшее хождение в Водлозерье имел старинный заговор для набора воды, применимый к любой магической потребности. Согласно записям священника Д. Ягодкина (Ягодкин, 1899), он звучал так: «Царь водяной и царица водяная, царь лесной и царица лесная, царь земной и царица земная, царь небесный и царица небесная позвольте взять воды не для хитрости, не для мудрости, а для…» Далее излагался конкретный повод. В нашем случае – «для мытья раба Божьего младенчика». Помыть новорожденного надо было не позднее, чем через три часа после внесения его в дом. Мать, свекровь или приглашенная повитуха, уложив ребенка поперек своих коленей, теплой водой и белой тряпочкой (это было обязательной нормой – «чтобы кожа и личико были белыми») смывали с ребенка слизь, промывали ему нос и уши, растирали, расправляли и вытягивали руки и ноги. Ладонь левой руки дотягивали до правой пятки, а ладонь правой руки – до левой пятки. Если такой «косой крест» не получался (хотя бы одна рука не дотягивалась до пятки), думали, что младенец родился «сглаженным». В таком случае просили повитуху или знахарку, чтобы при заговаривании послеродовых болезней ими были исполнены заговоры и магические действия на снятие сглаза. Вытягивание рук и ног ребенку до соединения друг с другом мать производила потом и самостоятельно, пока не добивалась нужного результата. В последующем, лет до пяти, мать, наученная повитухой, сама могла «проверять» в бане этим же способом наличие или отсутствие сглаза на ребенке.

Почти всегда при первом омовении «правили» младенцу голову. В идеале она должна была быть как можно более круглой, чтобы человек не выглядел «шишкоголовым», т. е. так, как представлялись нечистые духи водлозерам. Слишком большая, неправильных форм, а также слишком маленькая для обычного человека голова расценивалась как свидетельство причастности к рождению ребенка нечистой силы. Чтобы голова младенца приняла круглую форму, ее приходилось на время туго обвязывать материей. Действия повитухи над головой ребенка в этнографической литературе расцениваются как магическое «доделывание» младенца с целью приобщения его к миру людей ).

При мытье младенца произносился заговор, обращенный к новозаветной повитухе, принимавшей, согласно апокрифическим преданиям, роды самого Христа: «Бабушка Соломонидушка Христа Бога мыла, все косточки размывала, все хрусточки на место полагала. Помоги намыть раба Божьего младеня нашего. Аминь!» . Имелись и иные, близкие этому, заговоры на первое омовение младенца. В «Олонецких губернских ведомостях» (От Пудожа, 1869) был опубликован следующий текст заговора: «Бабушка Мария, другая Соломония, как истинного Христа намывали, парили, так сего раба Божия намойте и напарьте». Намывая ребенка, повитухи легкими поглаживаниями непрерывно делали ему массаж всего тела. Просьбы о помощи к святым повторялись также при втором и третьем намывании младенца повитухой.

Если требовалось, при первом омовении повитухи «вправляли» ребенку основные младенческие грыжи. Считалось, что таковых у младенцев женского пола может быть три: «черная», «белая» и «красная», а у младенцев мужского пола еще и дополнительная – «яичная» ). «Че рн ой г ры же й» называли небольшое выпячивание темного цвета в районе паха новорожденного справа или слева, образованное выдавливанием внутренностей в этой области сквозь раздвинувшиеся мышцы лобка. «Красной грыжей» называли вспучивание грязно-кровавого цвета в районе пупка. «Белой грыжей» именовали светлое выпячивание в подвздошной области живота. Грыжи легко определялись на ощупь: они всегда мягче, чем окружающие ткани. «Яичная» грыжа мальчиков, обнаруживаемая как легкое затвердение одного из «адамовых яблок», сопровождалась небольшим покраснением. Такая грыжа считалась наиболее трудно поддающейся заговариванию . «Черную», «белую» и «красную» грыжи повитухи устраняли, заправляя выпучивания под окружающие их ткани живота легкими движениями пальцев, предварительно намылив живот в нужном месте. При вправлении грыж исполнялись специфические заговорные тексты. В них перечислялись не привычные для заговоров такого рода семь, девять или двенадцать грыж, а большее их количество. Свидетельством тому старинный заговор из деревни Коскосалма: «Я раба Божья (имярек) младенцу грызь заедала, загрызала, заговаривала. Прибежали котищи, чернищи, волчищи. У младеня раба Божия грызь заедаю, загрызаю, заговариваю во единую жилу, во единый сустав. Грызь пупову(ю), грызь пахову(ю), грызь подлобочну(ю), грызь подъязычну(ю), грызь костяну(ю), грызь сердцеву(ю), грызь глазну(ю), грызь головну(ю), грызь ушну(ю), грызь ручну(ю), грызь ножну(ю), грызь подпятну(ю). Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!» . Слова эти знахарка произносила, заправляя и прикусывая все названные в заговоре грыжи своими зубами через полотенце (То же, л. 173). Именно из-за упоминания грыж паховой («черной») и пупочной («красной») общее число грыж в приведенном заговоре достигло 14. Единично был зафиксирован на Водлозере заговор, в котором фигурирует всего одна грыжа: «Сама дитя носила, сама дитя родила, сама ночную грызь заговорила. Тьфу! Аминь!» .

В наши дни послеродовое омовение младенцев в соответствии с медицинскими инструкциями совершают медсестры в родильных домах. Они не знают заговоров, хотя, наверное, умеют вправлять грыжи. В совершенстве этим владели прежние медсестры, выходцы из деревень, не имевшие медицинского образования, но принимаемые на работу в роддом в 1940–1960-х гг. благодаря умению «бабить» новорожденных. В пудожском роддоме медсестрой долго работала, например, уже неоднократно упомянутая нами известная знахарка Водлозерья Л. Н. Сухова. Обращения к ней молодых родителей по поводу заговаривания и вправления грыж новорожденным были обычным делом

В течение первых суток после свершившихся родов, как это было принято и в дни самых больших христианских праздников, крестьяне ничего из дома не отдавали и не одалживали. Опасались, что вместе с предметом или вещью из дома уйдет и «семейное счастье». Чужакам о свершившихся родах ничего не рассказывали, чтобы недоброжелатели не смогли причинить магическими действиями какого-либо вреда новорожденному и его матери. Намытого в корыте и насухо вытертого младенца в старину первый раз очень туго пеленали в старые, набело отстиранные со щелоком пеленки. Назывались они в Водлозерье «рипаками» или «ропачами» (ср. вепс. ripak – «старая одежда») . Старое полотно выбиралось неслучайно: оно было намного мягче, чем новое. Квадратный кусок ткани при пеленании расстилали на столе так, чтобы завернуть углами крест-накрест, создав как бы некий оберег. Сверху дополнительно перевязывали «мотовузом» – полоской материи, оторванной от старой простыни. В принципе, и сейчас детей пеленают похожим образом, но не так туго, и оборачивают детей в пеленке лентой: мальчиков – голубой, а девочек – розовой. В старину в первый раз крепко пеленали, прижимая руки к телу, а ноги одна к другой, чтобы они распрямлялись, пока кости у новорожденного еще мягкие. Первые три дня новорожденного разворачивать у водлозеров не полагалось. Чтобы покормить дитя, открывали только лицо.

Новорожденного в первый раз грудным молоком кормили с правой груди, уложив на правую руку матери, да и спать в первый раз тоже укладывали на правый бок («Чтобы был правшой, а не левшой» – ). На спину новорожденных первое время спать не клали. Говорили: «Если будет спать навзничь, то накричится так, что никому в доме спать не даст» . Нынешние водлозерские старухи считают, что современные дети более беспокойны и капризны, чем в старину, оттого, что их постоянно освобождают от пеленок в течение первых трех дней, чтобы показывать отцу и другим родственникам, а спать кладут на спину . Новорожденный должен был лежать на лавке за печью в «прирубе»[6] три дня, особо никем не тревожимый («чтобы и дальше был спокойным»). Скамейку застилали соломой, а поверх нее стелили кусок домотканой материи. Мать же спала напротив своего ребенка на деревянной кровати, неподвижно встроенной в противоположную от боковой поверхности печи стену. Занавеска исполняла роль оберега, охраняющего мать и дитя от посторонних взоров и, как верили, от сглаза. Первые сорок дней после родов за занавеску никто, кроме домашних, не должен был заходить. Даже отец в старину мог рассчитывать увидеть новорожденного не ранее, чем через три дня

Заговаривать послеродовые болезни новорожденному полагалось трижды. И не только грыжи, но целый шлейф «родимных болезней». Верили, что «этими болячками ни одного человека Бог не обойдет» . Считалось, что такими болезнями лучше переболеть в младенчестве, чем в более позднем возрасте. Заговаривание послеродовых болезней, как представляется, должно было скорее сгладить их протекание, чем полностью устранить. Родимец, например, по поверьям водлозеров, у человека должен был проявиться если не в младенчестве, то хотя бы в старости, в качестве предсмертного страдания .

В начале XX в. заговаривание «родимных» болезней девочек обычно производили в доме. Если людей в доме было много, все делалось за занавеской у печи, при отсутствии посторонних – в избе на обеденном столе. Мальчиков жалели меньше, их по старинке носили заговаривать на место родов, а в лютые холода – на полок в баню. Когда своей бани не имели, просились в чужую. Заговаривать болезни приглашали опытную, известную в округе повитуху или знахарку.

Из всех послеродовых болезней в первую очередь заговаривали грыжи. Какие именно грыжи заговариваются, перечислялось в заговоре. Грыжи называли, как правило, в направлении от головы (так называемой головной грыжи на месте родничка на темени) к ногам. Впрочем, иногда в заговорах эта последовательность нарушалась. Приведем наиболее ранний из всех дошедших до нашего времени водлозерских заговоров на грыжу. Запись, сделанная Б. Е. Марголис (Чистовой) в 1939 г. в деревне Выгостров, гласила: «Стану благословясь, пойду перекрестясь из избы дверями, из дверей воротами, выйду, раба Божья (имярек) на улицу, погляжу в сине море, в синем море плывет щука. Щука, железны зубы, загрызи и заговори двенадцать грызей: грызь головну, грызь ушну, грызь ротову, грызь горлову, грызь пахову, грызь сердечну, грызь подпятну, грызь суставну от родин до креста, от креста до виньца, от виньца до жизни коньца. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь!» . Заговор в любом его варианте проговаривался три раза. Какое бы мифологическое существо ни выступало «загрызающим» грыжи (котищи, волчищи, щука и другие зубастые сущности), повитухе или знахарке приходилось обычно собственными зубами прикусывать сквозь полотенце место локализации на теле новорожденного всех этих натуральных и виртуальных грыж (см. выше). При этом дитя либо лежало животом вверх на подстилке, либо находилось в вертикальном положении на левой руке целительницы. Правой рукой знахарка передвигала полотенце по телу младенца от одной называемой ею грыжи к другой. У пожилых знахарок зубы к старости большей частью выпадали, прикусывать грыжи было особо-то и нечем. Поэтому в обрядах использовались предметы, обладающие остротой и твердостью. У водлозеров применялись железные ножи и рысьи когти . Идея магического воздействия на грыжи посредством рысьего когтя, скорее всего, очень древнего, быть может, саамского происхождения. Поскольку ни ножом, ни когтем место грыжи «прикусить» не получается, предметы просто прикладывали острым концом (через полотенце) к месту предполагаемой локализации грыж.

Выходец с Водлозера, знахарка В. А. Куроптева, имеющая магическую практику в деревне Теребовской за пределами Водлозерья[7], полностью свой заговор отказалась сообщить, но привела важные детали. Зачин заговора на грыжу у нее тот же, что и у других водлозерских знахарей: «Мать дитя носила, мать дитя родила…» Грыжи в своем заговоре Куроптева перечисляла в такой последовательности: «головная», «глазная», «ушная», «зобовая», «сердечная», «подложечная», «поджелудочная», «пуповая», «паховая», «яичная», «подколенная», «подпятная». Заканчивался заговор призывом к магическим силам изгнать «грыжи, золотуху, колюху, звонюху из очей, из ушей, из телес ных мощей» ). Таким образом, в одном заговоре В. А. Куроптевой оказались объединены сразу два заговора – и от грыж, и от золотухи. Обычно же при заговаривании послеродовых болезней заговор от золотухи произносился отдельно, вслед заговору от грыж.

Приведем примеры водлозерских заговоров от золотухи. Одним из них владела знахарка А. И. Леонтьева: «Пойду я раба Божья (имярек) в чисто поле. В этом чистом поле летят три ангела, три архангела и три апостола. Натягают луки дубовые, стреляют по пням, по кореньям, по лихим деревьям. Я раба Божья (имярек) трем ангелам, трем архангелам, трем апостолам помолюся, покорюся. Не стреляйте вы по пням, по кореньям, по лихим деревьям, а стреляйте младенцу в левое ухо, чтобы летело в правое ухо без звука, без стука и отстала несчастная золотуха с белого лица, с бедной головы, с каждой кости, из каждой жилы. Век по веку, отныне довеку. Тьфу, Аминь Господен». Тут надо три раза плюнуть через левое плечо, а всю заповедь повторять три раза. . В похожем заговоре от золотухи самой известной в 1950–70-х гг. знахарки Куганаволока Башкировой фигурируют «три ангела, три архангела, три святителя», которые не натягивают луки дубовые, но «палят из ружей», и далее по тексту

Эти два заговора во многом перекликаются с заговором И. Н. Карачевой, записанным Б. Е. Марголис в 1939 г. «Стану благословясь, пойду перекрестясь из избы дверями, из дверей воротами, выйду в чистое поле; в чистом поле стоит Михаил Архангел, каленой стрелой направляет. Я покорюсь и помолюся: “Не стреляй ни по пеньям, ни по кореньям, а стрели в раба Божьего (имярек). Стрели в правое ухо, стрели в левое ухо, ни выстрели ни слуха, ни духа, а выстрели в дьявольскую злодейную золотуху: глазну, ротову, горлову, сердечну, пупову, пахову, коленну, подпятну, суставну и суху, и мокру. От родин до креста, от креста до виньца, от виньца до жизни коньца. Во имя Отца и Сына и святого Духа”». Повторять три раза (Русские заговоры, 2000, с. 63). Современные записи имеют более короткие тексты, чем довоенные. Краткий заговор от золотухи Л. Н. Суховой нами приводился выше при описании обрядово-магической практики «забивания» грыж и золотухи при принятии ребенка. Им же она пользовалась и при заговаривании всех послеродовых болезней младенца через три дня после родов, о котором здесь как раз и идет речь.

Третьим обычно следовал заговор от родимца. Например, такой: «Я раба Божья (имярек) у младенца родимец заговаривала: Мать дитя носила, мать дитя родила, а я раба Божья (имярек) заговариваю. Тимец и родимец с ясных очей, с черных бровей, с белого лица, с ретивого сердца, с буйной головы, с белых рук, с резвых ног от рожденья до венца и до смертного конца». Слова наговорить в теплую воду трижды, помыть все тело ребенка этой водой . Знахарка Л. Н. Сухова от родимца заговаривала несколько иначе: брала банку с водой и нож в правую руку (или нож и ложку в обе руки) и говорила слова на воду: «Мать дитя носила, мать дитя родила. Я, раба Божья Лидия, родимец заговорила. За байной (место, где осуществлялось заговаривание, в каждый раз называлось конкретное – прим. автора) заговариваю тимец-родимец с ясных очей, с черных бровей, с белого лица, с ретивого сердца». Сказав это, имитировала колющее движение ножа (или ложки) в банку с водой. Так она повторяла три раза, после чего вливала в рот младенцу три глотка воды из банки и слегка обтирала младенца этой же водой (АНПВ, № 2/77, л. 1–2). Остатки заговоренной воды выплескивала на восточный угол дома снаружи. Из слов заговора явствует, что заговаривание воды на родимец она производила, удалившись за баню, чтобы мать ни слова не слышала.

Опытные повитухи не ограничивались заговариванием младенца от трех основных послеродовых младенческих болезней, но произносили также заговор от послеродовой щетины, сглаза и иных болезней. Например, такой: «Стану я раба Божья (имярек), благословлюсь, пойду, помолясь, из избы дверьми, из дверей воротами. Выйду я раба Божья (имярек) в чисто поле. За воротами в чистом поле едет Егорка (т. е. Георгий Победоносец – прим. автора) на белом коне. Конь крыт стружьем, едет с ружьем. Палит, стреляет, выстреливает всю болезнь: с носа насморк, из ушей ухорядку, из спины щетину, из пят полупятницу. Не бойся наш младенец ни уроков, ни призоров, ни злых наговоров, ни испуга, ни исполоха, ни переполоха». Наговорить на воду трижды, плюнуть в ту воду трижды, умыть младенца той водой ). Знахарка, прочитав свои заговоры, должна была вымыть руки водой, вытереть их полотенцем и прочесть краткую очистительную молитву: «Господи Многомилостивый, прости меня, многогрешную рабу Божью (имярек). Аминь!»

Для заговаривания послеродовых болезней знахарка обычно являлась под вечер, чтобы с заходом солнца обитатели дома могли закрыть двери избы, благословясь, и никому не открывали дверь до восхода солнца. Приходила она через день или два после родов. Уложиться надо было в недельный срок. Если новорожденных детей в деревне оказывалось сразу несколько, дела с заговариванием послеродовых болезней могли существенно ускорить. Для этого повитухе приходилось являться в дом новорожденного утром и вечером. Только закончив все целительские и магические процедуры с одним ребенком, повитуха могла взяться «бабить» и заговаривать другого. Данный обычай следует признать рациональным и разумным, ибо он резко снижал вероятность перенесения повитухою заразных болезней с одного ребенка на другого.

Специального обряда «бабиной каши», характерного для общерусской традиции (Листова, 1989, с. 157–158) в Водлозерье, да и в целом в Карелии, для повитухи не устраивали. Ближайшие следы бытования этого обряда автору удалось зафиксировать лишь за пределами Карелии, на территории северного Прибелозерья в Вологодском крае ). В Водлозерье повитухе, заговаривавшей послеродовые болезни, денег за труды не платили, но приглашали на угощение по случаю крестин. На крестинах мать дарила повитухе полотенце с вышитыми концами, полагавшееся ей за праведные труды. Более состоятельные мамы могли подарить рубашку с вышитым подолом или покупной отрез материи на платье . Дополнительно повитухе могли оказать помощь по хозяйству – например, напилить или наколоть дров, вспахать небольшой участок земли. У повитухи или знахарки с детьми, которых она заговаривала от послеродовых болезней, в последующем устанавливалась более тесная дружеская связь, чем с остальными в деревне. Например, Сухова мимо принятых ею детей никогда просто так не проходила. Обязательно останавливала, интересовалась здоровьем, угощала конфеткой (всегда носила в кармане), а в завершение общения исполняла короткую, часто не вполне приличного содержания частушку, под которую вместе с детками и приплясывала (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 720, л. 54).

В настоящее время заговаривание детей от послеродовых болезней производится крайне редко, только в тех случаях, когда родители новорожденного состоят в родстве или близкой дружбе со знахаркой.

Окончание обрядов заговаривания от послеродовых болезней, сопровождаемое принятием парной банной процедуры (младенца парили поочередно небольшим, специально связанным для этого веником и веником, которым парилась его мать, когда впервые после родов шла в баню), означало, что период первичного очищения новорожденного и приобщения его к семье и семейному очагу заканчивался. С ребенка как бы смывалось то, что указывало на принадлежность его к Иномиру, из которого он появился . Новорожденный, с точки зрения «теории переходов» А. ван Геннепа, «откреплялся» от значительного числа «прежних обстоятельств», связанных с его внутриутробным развитием и появлением на свет Божий. Обряды приобщения к духам-хозяевам жилища как бы ставили его под охрану предков семьи , а если производился обряд приобщения к домашним иконам, то и под покровительство христианских святых, иконы которых имелись в домашнем иконостасе. Круг его «восстановленных в новом качестве» (по ван Геннепу) связей с внешним миром расширялся. Помимо родительницы и лиц, осуществлявших «медиативные связи» на этапах заговаривания и первичного омовения, к ребенку открывался допуск и для всех членов семьи. Его могли подержать на руках отец, братья, сестры и прочие совместно проживающие родственники. Помогать мыть ребенка в корыте у печи или в бане могли старшие сестры новорожденного и другие женщины в семье. Однако новорожденный, с точки зрения «теории перехода» ван Геннеппа, все еще оставался существом «лиминальным», пребывающим в переходном состоянии, главным образом из-за неприобщенности его к общине и православной конфессии.


Тезки
Посмотреть скрытый текст
Период окончательного очищения младенца от послеродовой нечистоты завершался через шесть недель крещением, которым он окончательно приобщался к семье, сельской общине и православной конфессии. Крестили новорожденных в церквях на Ильинском или на Пречистинском погосте. Зажиточные водлозеры, проживающие в отдаленных деревнях, иногда сами доставляли священников для совершения церковного обряда в свой дом. Поскольку из-за ледостава или ледохода добраться до погостов, расположенных на островах в Водлозере, не всегда представлялось возможным, детей иногда крестили и через больший срок, чем 42 дня.

Традиционная обрядность, связанная с выбором имени для новорожденного и с самим обрядом крещения, на материалах Пудожского края описана В. Н. Харузиной еще в 1906 г. , . Тем не менее позволим себе сделать несколько замечаний общего порядка, касающихся конкретно Водлозерья. Первое из них относится к выбору имени новорожденному. Хотя от родителей, других членов семьи и более дальней родни мало что зависело (имена детям давали в церкви по святцам), для обсуждения данного вопроса было принято собираться за неделю или полторы до предстоящего события и посвящать ему целый вечер . При этом при выборе женских имен нередко происходила своеобразная «накладка»: водлозеры искренне полагали, что Анна, Нюша и Аннушка являются совершенно разными именами, тогда как на деле Нюша и Аннушка были уменьшительно-ласкательными производными от имени Анна. Поскольку в церковно-приходскую книгу, где священником фиксировались имена, прихожане практически никогда не заглядывали, то нередко до конца жизни оставались при своем заблуждении. Таким образом, получалось, что в одной и той же семье регистрировалось рождение двух или трех девочек с именем Анна. И все же в семейном совете по поводу выбора имени младенцу сохранялся некоторый сакраментальный (с точки зрения крестьян) смысл. Если избранное на семейном совете имя не совпадало с тем, что священник записывал в церковноприходскую ведомость, то ребенка нередко продолжали называть домашним именем, а церковное имя не разглашали. Верили, что в этом случае колдуны не смогут напустить порчу «на имя», поскольку истинное, церковное имя раба Божия им неведомо, а значит, и их порча не сможет отыскать своего адресата.

Более самостоятельными крестьяне оставались в вопросе выбора крестных родителей для младенца: в этой области многое регулировала народная традиция. Крестной матерью («божаткой») у водлозеров обычно избиралась родная тетя, старшая из сестер матери , а крестным отцом обычно становился ее муж. Если тетки у новорожденного не было, то выбор делали, исходя из принципа, что ему хорошо иметь крестным отцом зажиточного мужчину. Тот в случае жизненной необходимости вполне мог порадеть за своего крестника. Согласившись стать крестным родителем, человек становился поручителем своего крестного ребенка. Верили ли водлозеры, что такое поручительство распространяется и на загробное существование, выяснить не удалось. Породнившись через крещение, крестные родители и их крестники как бы вступали в кровное родство, и браки между ними не могли заключаться.

Собственно церковное крещение младенца – это таинство Русской православной церкви, осуществляемое по строгому канону по всей России. Глубинный ритуальный смысл наречения младенца человеческим именем проанализирован также А. К. Байбуриным в его монографии «Ритуал в традиционной культуре» .

Упомянем, что при наречении младенца именем водлозеры могли вступить в споры со священником, настаивать, чтобы ему не давалось имя святого или святой, день чествования которых уже миновал. Люди верили, что такой святой или святая не смогут заступиться за человека, носящего их имена. Это народное поверье отличается от ортодоксального взгляда Русской православной церкви, которая рекомендовала давать младенцам имена по трем правилам: 1) в честь памяти того святого или святой, в день чествования которых младенец появился на свет Божий; 2) в честь памяти святых на восьмой день от дня рождения (по ветхозаветной традиции, как было принято во времена рождения Иисуса Христа); 3) в честь памяти святых на день наречения именем (на практике – на 40-й день от рождения). Для девочек допускался сдвиг на несколько дней, если в святцах в эти сроки не было дней памяти святых жен . Применение этих правил на практике приводило к тому, что именины отстояли от фактического дня рождения на 40 и более дней. Впрочем, людей, которые могли устраивать праздник по случаю именин, в Водлозерье по причине бедности крестьян всегда было мало.

Крещение ребенка в доколхозное время считалось строго обязательным. За этим неукоснительно следили священники. По народным поверьям, в результате совершения обряда ребенок получал сразу двух небесных покровителей: собственного ангела-хранителя, а также святого заступника и молитвенника на Небесах, в честь которого его нарекали именем . Обряд крещения на сакраментальном уровне окончательно «очищал» младенца от послеродовой нечистоты («отрешал» от прежних обстоятельств, связанных с появлением из Иномира). С точки зрения «теории перехода» А. ван Геннепа, крещение было сакраментальной «гранью», за которой ребенок окончательно «восстанавливался» в качестве члена своей семьи, крестьянской и конфессиональной общины. После крещения младенец регистрировался в официальных метриках как реально существующая личность, принадлежащая крестьянскому сословию, проживающая в конкретном селении, в конкретной семье со всеми ее родственными, соседскими, конфессиональными и иными социальными связями. С этого времени младенцу дозволялось присутствовать за семейным столом, на молениях домашних в кругу семьи, на богослужениях в церкви, на любых семейных и народных праздниках, что было свидетельством свершившегося ритуального «перехода», связанного с приобщением к конфессии и местной сельской общине. Говорить же о завершении некой переходности физического и социального состояния не приходится. Человек всю свою жизнь постепенно переходил из одного социо-возрастного периода к другому вплоть до самой смерти, при этом проживание в младшей социально-возрастной категории содержало в себе реальные и обрядовые элементы подготовки к жизни в следующей возрастной категории ).

Старообрядцы отказывались крестить детей в церкви и крестили их сами по своим обрядам. Исходили они из убеждения, что совершаемое в церкви крещение – «несть крещение, но паче осквернение» . В начальный период раскола Русской православной церкви Водлозерье было одним из оплотов «старой» веры. На его территории укрывались от преследования властями сразу несколько виднейших отцов-основателей старообрядческого движения . В XIX в. старообрядцев в Водлозерье было немного. В Водлозерско-Ильинском приходе, например, в 1810 г. официально числилось семь «явных» старообрядцев (. По собранным «шпионским» образом сведениям чиновника особых поручений Голубковым, в 1854 г. «тайных» и «явных» староверов там было восемь человек, проживавших в пяти деревнях (Там же, с. 194). Своей моленной они на Водлозере не имели. В случае надобности «филипповцы» отправлялись в Каргополье, «даниловцы» – к «выгорецким большакам». Там, в частности, совершались и крещения новорожденных детей старообрядцев. Девочек местные старообрядцы посылали на воспитание на Выг в Лексинский монастырь. Закрытие в 1854 г. Выговского и Лексинского старообрядческих монастырей окончательно предопределило судьбу старообрядчества на Водлозере. К началу XX в. там уже не осталось ни одного старообрядца, хотя «население по-прежнему крестилось двумя перстами» ). К началу XXI в. только одна женщина среди водлозеров считала себя старообрядкой, но и то лишь потому, что крестилась двуперстно (устное сообщение Н. В. Червяковой).

Обязательным в Водлозерье крещенье было для каждого новорожденного лишь до 1931 г. Потом священников выселили с Водлозера. Расстаться же с многовековой традицией было людям сложно. Старинный обряд попытались заменить новым, советским. В деревне Пильмасозеро двух родившихся в мае 1931 г. младенцев не стали заносить в учетную церковную книгу Ильинского погоста. Решили создать советский ритуал, а для этого вызвали из Пудожа двух представителей советской власти. Чиновники собрали народ в сельсовете и в торжественной обстановке записали в новую учетную книгу первые два имени «будущих строителей коммунизма». Чтобы «порвать с проклятым наследием прошлого и церковной религией», представители советской власти отказались давать новорожденным традиционные христианские имена. Тот, кого на семейном совете хотели наречь именем Михаил, получил «кумулятивное» имя Будимир («Разбудит мир»). Не повезло и девочке, которую хотели назвать Марией. Для нее было избрано имя, отсутствующее в святцах, – Розария. Председатель Пильмасозерского сельского совета передал детей с рук на руки сначала «красным крестным» (представителям советской власти из района), а те передали детей их отцам. Чтобы мероприятие выглядело торжественней, сельчан колонной (во главе с родителями с детьми на руках) с кумачовым флагом обвели вокруг деревни, словно в крестный ход на Пасху . Мероприятие сельчанам не понравилось, традиция не получилась, новая книга для регистрации новорожденных больше не использовалась и была утеряна. Всех остальных регистрировали по старинке – в старую церковную книгу, пока не был принят новый Всесоюзный закон о ЗАГСах. К моменту выхода на пенсию у тех, кого в мае 1931 г. пытались «крестить по-советски», возникли проблемы, поскольку они оказались вообще не зарегистрированы ни в одной из метрик, как будто никогда и не жили на территории Советского Союза. Проблема с оформлением им пенсий решалась более двух лет.

Если присмотреться к описанию «красных крестин», нетрудно заметить, что из канонического обряда крещения оказались исключены два важнейших блока. Это помазание елеем, символизирующее приготовление к борьбе с дьяволом, а также троекратное погружение в купель, символизирующее очищение от греха рождения. Отсутствует также момент пострижения волос на голове младенца. Все остальные действия – это замена символики «отжившего мира» на революционную символику. Младенца с рук на руки передавали не на вышитом белом полотенце, а на куске «революционного» кумача. Троекратное хождение вокруг купели заменили хождением с младенцами вокруг родной деревни, православные молитвы – пением революционных песен, в которых «отрекались от старого мира», и клятвами, что дети вырастут борцами «за правое дело». Имена из святцев заменили именами, которые посчитали «революционными».

Торжественная домашняя трапеза по случаю свершения обряда крещения с участием крестных родителей, а часто и священника, на Водлозере, как и по всей России, называлась собственно «крестинами». Ничего специфически «водлозерского», тем более в отношении младенца, на традиционных родинах не происходило. Обильная, по достатку семьи, трапеза, прерываемая длинными рассказами на смешные темы из сельской жизни, а также песнями лирического содержания, подарки от гостей в виде детской одежды, похвалы матери, достойно выносившей и родившей ребенка, и ничего отличного от обычного семейного праздника.

Во время Великой Отечественной войны советская власть в целях достижения быстрейшей победы над фашизмом снова пошла на союз с Русской православной церковью, и обряд крещения некоторое время снова проводился в Водлозерье. Сюда начал регулярно приезжать священник из Пудожа, чтобы крестить детей и отпевать умерших, читать молитвы за души солдат, павших в боях за Родину. Правда, крещение тогда уже не было обязательным для новорожденных обрядом: все определялось волей родителей. Многие приводили к попу крестить уже довольно взрослых детей, родившихся после 1931 г. Надеждам священника обосноваться в церкви на Ильинском погосте тогда не суждено было сбыться. После войны советская власть снова развернула антирелигиозную агитацию, и с конца 1948 г. священник перестал приезжать на Водлозеро. Говорят, он так был разочарован в своих ожиданиях, что уехал из Карелии куда-то в Поволжье


Рожок
Посмотреть скрытый текст
В ситуациях, когда молока в грудях матери было слишком много, излишки сцеживались на веник со свежими или подсохшими, но еще зелеными листьями, чтобы «молоко в грудях не прикипело» ). На старый веник молоко не сцеживали. Считалось, что это может вызвать худобу матери и прекращение выделения молока навсегда, даже при рождении следующего ребенка. Кормить младенца с ложки тоже начинали задолго до того, как приходило время отучать его от груди. Уже со второго, а то и с первого поста ему давали с ложки постную пищу мягкой консистенции, например, вареный горох, размятую при помощи ложки пареную репу и т. п. Когда ребенку разрешали в первый раз есть с ложки самостоятельно, то вкладывали ложку в правую руку, «чтобы был правшой»

Пока новорожденный находился за занавеской у печи, пуповину хранили под его изголовьем. Когда младенца выносили за пределы дома, то мать прихватывала вместе с ним и его пуповину (Логинов, 2007б, с. 15). Отправляясь на жатву или другую работу, она вкладывала ее в тот же берестяной кошель, в котором несла дитя. Кошель подвешивался на дерево или изгородь неподалеку от места работы матери. Младенец, прикрытый от сглаза материнской юбкой, на свежем воздухе всегда хорошо спал .

Если мать не имела возможности взять с собой на работу младенца, в ее отсутствие домочадцы подкармливали его коровьим молоком. Делалось это уже с первой или второй недели после рождения. Кормили из коровьего рога с надетым на отпиленный конец соском от коровьего вымени, который предварительно выдерживали в солевом растворе. Иногда в рожок с молоком добавляли немного муки ). Соску, прежде чем сунуть младенцу в рот, обязательно облизывал кто-нибудь из домашних. Обычай этот, несмотря на негигиеничность, сохраняется на Водлозере до наших дней. Кроме того, обычной подкормкой служил разжеванный любым из членов семьи мякиш ржаного хлеба (иногда смоченный подслащенной водой), завернутый в тряпочку. Его давали сосать младенцу, если он плакал. Формулу «Попробуй хлеба и всю жизнь будь с хлебом» водлозеры приговаривали, когда соску с хлебом или пережеванным кренделем давали младенцу в первый раз вместо кормления молоком или грудью

Зыбка

Посмотреть скрытый текст
Зыбку чаще всего брали уже готовую у родственников или соседей. Если таковой не оказывалось, то ее должен был заранее изготовить отец. Позднее зыбку стали заказывать мастерам. Согласно старинному обычаю, зыбку изготовляли из березовых досок, непременно накануне Пасхи (. Любая другая работа в этот период была запрещена, поэтому нет сомнений в том, что приурочивание изготовления колыбели к Пасхе носило ритуальный характер. Об этом же свидетельствуют и некоторые другие признаки. Внешне колыбель напоминала небольшой гроб без крышки, изготовленный из четырех досок (в поперечных досках верхнего ряда имелись прорези, чтобы удобней было переносить с места на место руками). На внешних поверхностях досок ножом вырезались знаки в виде четырехлепестковой розетки (косого креста), хвойного или лиственного дерева на треугольном основании (намогильного дерева – прим. автора) или часовни с крестом на крыше. Все это вместе взятое имеет отношение к идее возрождения Христа из мертвых и к защитной магии. Реконструкцию традиционной зыбки водлозеров в наши дни можно увидеть в визит-центре национального парка «Водлозерский» в Петрозаводске. Правда, в качестве оберега в ней лежит не комель (задняя часть) веника, которым мать младенца в первый раз после родов парилась в бане, а обычный старый веник с засохшими листьями.

С помощью «паука» – четырех веревочек, закрепленных по углам колыбели – зыбка подвешивалась к тонкому концу «очапа», или «очапели»: нетолстой пружинистой сосновой жерди. Свободный конец жерди продевали в железное («очапно») кольцо, закрепленное неподвижно на потолке, и упирали в потолок. Жердь зыбки, согласно предположению Д. А. Баранова, воспринималась традиционным народным сознанием как «путь для душ будущих детей» . Должно быть, как раз это лежало в основе запрета качать пустой зыбку во избежание многодетности. Иногда вместо кольца опорой жерди служил «подбалочник» – бревно, проходящее в избе чуть ниже матицы. В этом случае появлялась возможность перемещать зыбку вдоль избы. Снизу к колыбели крепилась веревка с парой петель на ней. За эти петли колыбель можно было качать вверх-вниз рукой или ногой за счет упругости шеста, к которому подвешивалась колыбель. В больших семьях иногда связывали петли сразу двух или трех колыбелей, чтобы их одновременно можно было качать одному человеку. При этом боковые зыбки раскачивались уже не строго вверх-вниз, а под некоторым углом. Иногда в перегородке, отделяющей избу от светелки, проделывалось отверстие, сквозь которое продевалась веревка, ведущая к зыбке. Это давало возможность качать зыбку, висящую в другой комнате, либо две зыбки: одну в избе, другую – в светелке. Потребность в такой системе одновременного качания колыбелек в XIX – начале XX в. была делом насущным: в старину в избе одной патриархальной семьи нередко качались сразу три-четыре зыбки с младенцами . Не ранее, чем с 1930-х гг., колыбели стали подвешивать к потолку на стальных пружинах. «Качки» в виде кроваток на двух поперечных дугообразных полозах, которые раскачивали рукой, толкая от себя, появились в Водлозерье в начале 1960-х гг. Первое время их изготовляли по тем же старинным правилам, что и зыбку, не применяя ни одной железной детали . Подвесить зыбку в избе без особого труда мог бы любой взрослый, однако эту работу по старинному обычаю полагалось сделать отцу (Там же, д. 490, л. 63). Мать клала в зыбку матрас, набитый соломой, маленькую подушку и одеяло. Летнее одеяло сшивалось из старых лоскутов, зимой одеялом служил кусок шубы. В зыбку клали высушенную пуповину ребенка и другие обереги от сглаза и призора, от негативного влияния духов низшей мифологии


Посмотреть скрытый текст
Если дитя начинало хныкать, каждый член семьи считал своим долгом подойти к зыбке с младенцем, несколько раз качнуть ее, попытаться определить, от чего ребенок заплакал. Возможность качать младенца в зыбке для водлозеров имела принципиальное значение. Брать мальчиков на руки и укачивать на руках, как это делается ныне, было запрещено до возраста трех месяцев, а девочек – до четырех. Считается, что в наши дни из-за раннего ношения детей на руках они становятся капризными, часто плачут ). По данным И. И. Набоковой, до девяти месяцев детей на руках не подкидывали из опасений, что «золотники стряхнутся» . Что такое «золотники» применительно к младенцам, осталось без пояснений. Трехмесячный возраст новорожденного был очень важным рубежом в развитии младенцев. Водлозеры утверждают, что мальчик с этого момента начинает «очеловечиваться» ), т. е. узнавать окружающих, реагировать на интонацию человеческой речи, меньше кричать без видимой причины. Девочки, по представлениям водлозеров, начинали «очеловечиваться» позже мальчиков – в возрасте от 4 до 6 месяцев. Поэтому показывать посторонним девочек, как и качать их на руках, начинали позже, чем мальчиков. Процесс «очеловечивания», по мнению водлозеров, окончательно завершался к полутора годам, после чего детей переставали держать в зыбке.

Предполагалось, что слабо защищенным от враждебных сил ребенок в зыбке оставался до прорастания у него первого зуба ). В норме зубы прорезались в период от 6 до 9 месяцев. Рождение же ребенка с уже прорезавшимися зубами рассматривалось как не вполне счастливое предзнаменование. Верили, что такой ребенок вырастет «злым», что ему нелегко будет вступить в брак. Процесс прорезания зубов всегда был болезненным, дети плакали, у них поднималась температура, а обычные знахарские способы успокоения от плача не помогали. Наличие прорезающегося зуба определяли визуально или на слух. В последнем случае ребенку в рот клали металлическую ложку: если зацокает зубом о ложку, значит, зуб действительно режется (). Чтобы справиться с детским криком в период прорезывания первого зуба, младенца носили заговаривать в жаркую баню или заговаривали в доме у печи с горячими углями. На раскаленные угли брызгали трижды водой, приговаривая: «Как быстро вода на углях отшипела, так быстро бы зубы прорезались», – после чего смазывали десны грудным молоком матери (). Домашние, узнав, что у ребенка прорезался первый зуб, устраивали небольшой торжественный ужин, на который приглашали крестных родителей и ближних родственников. Приходить без подарка на этот праздник не полагалось, но подарком мог быть только «серебреный» рубль или «серебреные деньги» от одного до трех гривенников (от 15 до 45 копеек). В наши дни на первый зуб приносят любые подарки, металлические рубли дарят лишь в память былой традиции (

Чтобы ребенок быстрее развивался, с ним надо было чаще играть, говорить. Времени для общения с младенцем у матери в старину часто не хватало. В какой-то степени это компенсировалось исполнением колыбельных песен при укачивании в зыбке. Колыбельные песни в просторечии звались «байки-побайки». Ритмическое пение способствовало усыплению младенцев, а тексты некоторых колыбельных песен содержали элементы магии. Они обнаруживаются, например, в самой распространенной по всему Русскому Северу колыбельной «Котенька-коток». В Водлозерье она звучала так:
Котя, котенька, коток,
Приходи к нам на часок.
Приходи к нам ночевать,
Нашу (имярек) качать.
Уж ты, котенька-коток,
Издалёка к нам притек,
Сну и росту наволок,
Клал во зыбку в уголок.

Кот выступал в роли некого мифического существа, приносящего сон и рост издалёка. Таким образом, «котенька-коток» есть существо того же порядка, что и Сон, Дрема или Угомон (), которые выступают антагонистами ночным Плаксам или Криксам. Колыбельных песен исследователями из Института ЯЛИ КарНЦ РАН в Водлозере было записано более десятка , ). Среди колыбельных песен водлозеров имелись и такие, в которых звучали пожелания смерти младенцу ). О магической сути таких колыбельных песен автор однажды уже высказывался . В наши дни записывать данный песенный жанр удается редко. Старухи нынче нечасто нянчат своих внуков и правнуков, поскольку чаще всего живут одиноко или с немолодыми бездетными сыновьями. Они уже основательно забыли, что когда-то пели младенцам. Молодые мамы поют детям любые эстрадные песни с медленным музыкальным темпом. Из старинного репертуара в наши дни записываются обрывки колыбельных песен, вроде: «Кыш, кыш, кыш, что ты не спишь, из-под печки бежит мышь, ладит Люсеньку съисть» ().

Общение с малышом посредством колыбельных песен ускоряло развитие младенца, но влияние это не было решающим. В старину в возрасте девяти месяцев дети часто не могли еще поднимать самостоятельно голову в лежащем положении. Даже наиболее развитых детей водлозеры начинали усаживать в зыбке только после сорока недель, т. е. девяти месяцев ). Нынешние дети, особенно девочки, в девятимесячном возрасте часто уже начинают ходить. После того как младенец начинал ползать, родным приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на него, а также чтобы не переступить через малыша. Считалось, что ребенок останется малорослым, если через него будут часто переступать.

Ходить в старину дети начинали поздно, в возрасте около года , ). Учили ходить детей в специальных «ходунках». Для их изготовления брали кусок широкой доски, длиною до 80 см, прорубали в доске круглое отверстие, чтобы в него легко проходил младенец, и укрепляли в четыре небольших отверстия по углам доски круглые ножки (высотой около 50 см) под углом примерно 80 градусов. Нижние концы ножек крепили попарно в двух полозах, с загнутыми спереди и сзади концами, чтобы они не зацеплялись за неровности пола. Иногда отверстие для помещения ребенка в ходунки обвивали полоской холста, чтобы младенцу не было больно при ударах грудью о доску. На краю ходунков привязывали блестящий предмет, обычно оловянную ложку. Ребенок, пытаясь достать игрушку, делал шаг вперед, от чего ходунки тоже двигались вперед. Этот процесс быстро заинтересовывал младенца. Передвижение в вертикальном положении начинало доставлять ему удовольствие. От ходьбы в ходунках до самостоятельного хождения оставалось сделать еще одно усилие – преодолеть страх и начать самостоятельно ходить. К этому шагу ребенка, как и в наши дни, провоцировали. Кто-нибудь из родных поддерживал его на полу в вертикальном положении, а второй с небольшого расстояния манил к себе на руки. Если ребенок делал самостоятельный шаг, не опускаясь на четвереньки, мать или ее свекровь тут же хватала нож и лезвием (а без ножа – ногтем безымянного пальца правой руки) сзади чертила по полу косые кресты, приговаривая: «Страсть (вариант – страх) рублю, страсть рублю, страсть рублю» . На магическом уровне это означало рассечение невидимых пут, которые мешали ребенку начать ходить самостоятельно.

В старину, чтобы помочь ребенку, изредка исполнялось магическое действие, несколько отличное от вышеописанного. Как только ребенок делал первый шаг, мать подхватывала его под мышки полотенцем и помогала совершить путь в вертикальном положении от порога до лавки . Кресты по полу позади младенца при этом могли и не чертить. Видимо, надеялись на магию полотенца, отождествляемого в традиционном сознании с дорогой. В обряде использовалось не любое полотенце, а только с вышитыми концами. Его мать откладывала в короб при рождении девочки как початок ее будущего приданого.

Когда дети начинали ходить, им запрещали садиться на порог («не вырастут», «не женятся», «замуж не выйдут»), а также проходить под столом («не вырастут, маленькими останутся» – . В старину иногда было принято на Первую троицу после того, как младенец научится ходить, сажать березку напротив окон. Сажали ее старательно. Могли даже подложить в посадочную яму ведро навоза. Притоптав землю вокруг только что посаженного деревца, поливали под корень воду и приговаривали: «Как это деревце растет, так и мое дитятко (имярек) растет» . В экспедициях у южных карелов, а также у русских в северном Прибелозерье автор записывал, что дерево на имя ребенка высаживалось не на Троицу, а по достижению младенцем годовалого возраста. Везде, где имел место этот обычай, «именное» дерево охраняли, чтобы кто-то случайно не поломал. Считалось, что судьба человека, на имя которого посажена береза, и судьба этой березы с момента посадки связаны между собой на мистическом уровне. Верили, что гибель дерева у родного дома вызовет гибель человека, и наоборот. Собственноручно члены семьи такое дерево никогда не рубили. Новый хозяин дома, если желал, мог вырубить все эти деревья у себя под окном, но это уже, по народным поверьям, никак не сказывалось на судьбе тех, на чьи имена они высаживались.

До года детям не подрезали ножницами ногти и не стригли волос на голове, «чтобы не укоротить жизнь» ). Ногти на руках младенца мать обгрызала зубами. У старообрядцев состриженные ногти принято было хранить до самой смерти . У православной части населения состриженные ногти обычно сжигались или бросались в воду. Считалось, что на сгоревшие в огне или унесенные водой волосы никакой колдун «не сможет навести порчу» (. По достижению годовалого возраста, обычно в день рождения, производился обряд первого пострижения волос и обрезания ногтей ножницами. Ногти стригли на лавке, посадив младенца на колени, а волосы постригали у печного столба, с начала XX в. – у устья печи. Обряд пострижения волос имел магическую цель. Делалось это для того, «чтобы у ребенка волосы гуще росли». Поверья, что этот обряд предохраняет от лысины в зрелом возрасте, у водлозеров, видимо, не было. Знахарка В. А. Куроптева даже посмеялась над вопросом автора на эту тему. Мол, если бы это уберегало от лысины, то ее сыновья ни за что не облысели бы в 30 лет , ). Три первые прядки волос принято было сохранять, чтобы показать их ребенку, когда ему исполнится семь лет. Остальные волосы бросали в печь. Обрезанные волосы никогда не выкидывали на улицу, чтобы птицы не унесли их в свои гнезда. Считается, что в таком случае у человека будет болеть голова, пока волосы не сгниют в гнезде. Получить сведения о том, имелась ли в старину традиция подпоясывания у печи ребенка по достижении года или нет, не удалось.

Говорить дети в старину начинали тоже позже, чем ныне. Происходило это через год после рождения и позже. Если ребенок в полтора-два года не мог вымолвить ни слова, совершался магический обряд. Набирали в овечий колокол («прозвонник») воды из реки или озера, давали ребенку попить из колокола, после чего остатки воды выплескивали назад левой рукой и звонили этим колоколом над теменем ребенка какое-то время . ).

Отучение младенца от сосания груди матери считалось далеко не простым делом , . Начинали обычно с того, что соски мазали горчицей, натирали солью и черным молотым перцем и давали попробовать такую грудь младенцу. Если это не помогало, пытались обмануть ребенка, испугав его непривычным видом материнской груди в темное время суток. Груди мазали сажей или подкладывали поверх них щетку с жесткой щетиной, кусок шерсти, шерстяную рукавицу и т. п. Ребенку же говорили, что он уже взрослый, что пора ему от этого дела отвыкать, что «тити» больше нет, что она стала страшной Букой. После этого дитя подносили к груди. Часто это действо помогало. Наткнувшись на щетину или увидев в темноте вместо груди нечто непривычное, младенец пугался, отучался от своей привычки. Однако бывали недоверчивые дети, которых нельзя было провести подобными ухищрениями. Они обтирали грудь ладошкой от сажи или горчицы, вытаскивали щетку, шерсть или рукавицу и принимались за привычное дело. Но обман младенца бывал порой более изощренный. Сначала ребенка убеждали, что «собака съела» сначала одну грудь, а затем и вторую. Ту грудь, которую якобы «собака съела», ребенку не показывали, а ради скрытия обмана даже в баню с собой не брали месяц и дольше (АНПВ, № 2/73, л. 18). Если это не помогало, звали знахарку. Для исполнения обряда она приходила на закате солнца. В полночь просила мать выйти в сени, ставила младенца перед порогом избы, а на порог ставила миску с водой. Прикрыв дверь, чтобы осталась только небольшая щель, трижды плескала воду из миски на лицо ребенка с тыльной стороны своих ладоней и говорила: «Господи, сними тоску с младенца раба Божьего (имярек) по груди рабы Божьей (имярек). Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь» . Затем знахарка закрывала дверь на крючок, и домашние укладывали ребенка спать. После этого в доме, намочив половую тряпку остатками воды из миски, от двери до спального места ребенка «промывали» путь, шириной на взмах руки. Мать должна была ночевать у соседей или родни, с которыми об этом заранее уславливались. Потом в течение трех суток она могла появляться дома только в то время, когда младенец не мог ее увидеть. Трех суток обычно хватало, чтобы ребенок отучился от младенческой привычки.

Некоторые младенцы не отвыкали от нее ни после проведения специальных обрядов, ни после того, как молоко в грудях матери пропадало. Это могло продолжаться до старшего подросткового возраста. Такие дети отводили мать за печь за занавеску и требовали привычной процедуры. Лишь с началом полового созревания таких детей удавалось застыдить за эту привычку, никак не соответствующую возрасту. Добавим, что все вышеописанные действия по отучению младенцев от материнской груди остаются актуальными и в наши дни для мам Водлозерья.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Можно ли называть детей в честь родственников
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 07:13 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Призор
Посмотреть скрытый текст
По некоторым данным, водлозеры иногда были склонны думать, что сглаз и призор – это одно и то же ). Но большинство считали и считают иначе, утверждая, что между сглазом и призором имеется существенная разница. Сглаз у младенца (да и взрослого) бывает якобы от завистливого взгляда одноглазого или черноглазого человека ). Обвинение в повышенной склонности темноглазых людей причинять сглаз, возможно, имеет некоторое отношение к вепсскому прошлому группы водлозеров: северные вепсы считали «нойдами» (недобрыми колдунами) всех людей с карими и черными глазами . Считается, что светлоглазым, как большинство водлозеров, людям сглазить человека сложно. Но это не более чем расхожее мнение. Призор, по мнению водлозеров, наступает от излишне эмоционального контакта родственника или соседа с младенцем, даже в том случае, когда взрослый расположен к ребенку доброжелательно. Эмоционально выраженная любовь, по местным поверьям, опасна для лиц младенческого возраста ничуть не меньше, чем явная недоброжелательность. Обычно это бывает так: пришел человек со стороны, поиграл с ребенком, позабавился и ушел. Младенец же после его ухода начал плохо себя чувствовать и, казалось бы, беспричинно плакать, утрачивал прежде спокойный сон. В таких случаях водлозеры говорили что ребенок «запризорился», или «опризорился» . Неважно, верят ли в семье в возможность призора, но после двух-трех таких происшествий ребенка к этому человеку домашние больше не подпускают, чтобы не иметь лишних хлопот. Если уберечь дитя от контактов с излишне любящим родственником нельзя, тому объясняют, в чем заключается неправильность общения с маленьким ребенком. Он же не враг, и нет резона запрещать ему посещение жилища. Особенно опасной считается похвала в адрес младенца. В таких случаях говорили, что младенца «переговорили», т. е. перехвалили (То же, л. 79). При этом не имеет значения, кто хвалит: свои, домашние или чужие – самочувствие ребенка резко ухудшается. Особой причиной призора считалась добрая или недобрая мысль («дума») матери в адрес своего ребенка. В таких случаях говорили, что ребенок «обдуман» (. Причиной резкого и ничем, казалось бы, не спровоцированного ухудшения самочувствия ребенка считается злое слово, брошенные кем-нибудь на улице в адрес младенца, но «принесенное» в дом с порывом ветра. Называется это на Водлозере «призором с ветру» . Впрочем, верят, что «с ветру опризорить» чужой человек может и похвалой, произнесенной на улице вне зрительного и слухового контакта с ребенком.

Хотя показывать младенцев посторонним опасались, вопрос, стоит это делать или нет, время от времени дискутировался в семье и между соседями. Некоторые полагали, что защищенному оберегами от чужого глаза младенцу показывать посторонних людей (будь то в избе или на улице) полезно, поскольку это ускоряет процесс «очеловечивания». Укрывание же младенца от всех посторонних людей, как считалось, хоть и довольно надежно уберегает от сглаза, но приводит к тому, что ребенок потом «дикается», т. е. боится чужих людей, а в итоге – вырастает нелюдимым, необщительным . При содержании за занавеской у печи младенца от взглядов посторонних лиц защищала ширма, за которую чужаки не допускались. При содержании младенца в зыбке ту же функцию выполняла накидка («завись»), пошитая из материнской юбки. При появлении посторонних в доме младенца прятали в зыбку и зашторивали занавеской из юбки, чтобы он не видел входящих, а они не видели его ). Если спрятать ребенка в зыбку или за шторку у печи не успевали, то его просто отворачивали от входящего в избу человека, чтобы он не мог встретиться с ним. При переноске на руках или же в кошеле за спиной для защиты от сглаза ребенку делали мазок сажей за ухом или два мазка на лбу крест-накрест, поскольку считали, что после этого его сглазить невозможно («Сажа черная, а черное сглазить нельзя»). В древности, наверное, верили, что после нанесения на кожу младенца сажи его начинают охранять и магические силы духов домашнего очага. Четырехконечный косой или прямой крест служил дополнительным оберегом. Но для верности сажей могли измазать и все лицо младенца целиком. В настоящее время водлозеры все еще верят в детский сглаз, но сажу в качестве оберега уже используют крайне редко . Для защиты от сглаза обычно применяют старинное средство – булавки, которые мать закалывает в свою одежду, носит в кошельке, держа младенца на руках. Иногда от одной до пяти булавок прицепляют к нижней стороне детской коляски . Автор располагает информацией, что одна из современных мам Куганаволока в детскую коляску в качестве оберега кладет нож, ножницы и вилку, а в детское одеяло у нее заколоты несколько булавок крест-накрест (То же, л. 173). Булавки допускается заменять новыми швейными иголками, которыми никогда никому ничего не доводилось шить. Иногда у иголки обламывают ушко.

Защитой от призора добрым словом («переговора») было избегание похвал в отношении младенца. Если кто-то из домашних или посторонних не знает этого или забывается и хвалит дитя (особенно боятся, когда детей хвалят за здоровый вид и упитанность), люди, помнящие традицию, начинают хулить ребенка. В старину общей формулой было повторение слов: «Да что ты, он говно, говно!» Теперь же многие водлозерские мамы стесняются при посторонних произносить слова ненормативной лексики и говорят нечто обратное тому, что сказал похваливший ребенка человек: «Да что вы! Он у нас тощой, худущий». От «думы» (вариант – «худой думы») спасаются тем, что мать, похвалив или обругав свое дитя мысленно, тут же начинает плевать через левое плечо и вслух приговаривать: «Да что это я. Тьфу, тьфу, к черту!» (Там же, д. 628, л. 79, 57). Считается, что от «призора с ветру» защиты нет. Симптомы этой разновидности призоров, по мнению водлозеров, проявляются в том, что младенец капризничает, плохо спит, у него может подняться температура.

От призора, случившегося во время прогулки на улице, матери пытались лечить младенцев тем, что сразу по возвращении домой обтирали тело дитяти изнаночной стороной своей ночной рубашки, приговаривая: «Как на юбке (вариант – на рубашке) ничего не держится, так на тебе призор не держится» ). Это действо с указанными словами производили трижды. Если оно не помогало, то готовили заговоренную воду, проливая ее сквозь ручку входной двери и сопровождая действие заговором: «Если ты, призор, от чужих людей пришел, на чужих людей уходи, если от своих пришел, на своих иди, если ты с ветру пришел, на ветер иди» или: «Все притцы, все призоры, все витряны переговоры, от девки пришли, к девке поди(те), от бабы пришли, к бабы поди(те), от мужика пришли, к мужику поди(те)» ). Заговор произносили три раза (по разу на каждое пролитие воды сквозь ручку). Считается, что с первого раза заговаривается одна треть воды в сосуде, со второго раза – вторая треть, с третьего – последняя ). Кончив заговаривать воду, набирали немного с ладони себе в рот, прыскали в лицо младенцу, потом давали ему глотнуть три раза заговоренной воды, затем обтирали ему водой лицо или же обтирали мокрой ладонью («долонью») с головы до пят три раза и перекладывали со стола в зыбку. В варианте обряда с обтиранием всего тела могли приговариваться такие слова: «Все притчи и призоры, все людские переговоры, смойтесь с волосков, с румяного лица, с белого тела» ). Или: «Все притчи и призоры, все худое и лихое, останься позади» ). От выходца из деревни Кевасалма З. И. Ероховой получен такой заговор: «Встану благословясь, пойду перекрестясь, из дверей дверьми, из ворот воротами, пойду, раба Божья имярек к синю морю, в синем море есть синий камень, под синим камнем щука. Глаза у ей стеклянные, зубы оловянные, кусает, откусывает все притци, все призоры и бабьи, мужичьи переговоры. Тьфу, аминь» (). Иногда она пользовалась другим заговором с тем же зачином, в котором знахарка «выходит в чистое поле», где находится «огненный столб»: «…Пущу с огненного столба четыре огненных реки. Пусть отвяжутся все притцы и призоры от раба Божьего имярека. Тьфу, аминь» (То же). В зимнее время младенца иногда носили заговаривать к проруби . В избе слова заговора на воду произносятся у душника печи. Они совсем другие: «Из дверей в дверь, из ворот в ворота, Божий раб (имярек) стоит, старый старик рубит дрова. Как от деревьев щепки летят, так от раба Божьего (имярек) все притчи и призоры летят век по веку и отныне довеку и во веки веков. Аминь» ).

Воду для лечения могли заговорить одним общим заговором на сглаз и призор у душника печи словами: «Все уроки и призоры, бабьи и мужичьи оговоры, отойдите от раба Божьего (имярек). Подите за дальние леса, за синие озера на дикие щелья и болота» . Далее с водой поступали так же, как и при лечении призора. Судя по заговору, сглаз в лечебной магии Водлозерья назывался также и «уроком», а сглаженный человек, скорее всего, – «изуроченным». Если ребенок засыпал до укладывания его в зыбку, то спать его клали на лавку или на пол ). В зыбку его в таком случае почему-то класть было запрещено. Мать, закончив все манипуляции с лечением младенца и уложив его спать, молилась Богу, чтобы он дал здоровья ее ребенку .

Призор «от думы» водлозеры считали наиболее сложным для излечения среди всех разновидностей призора. Чтобы справиться с ним, воду заговаривали на шестке печи или у душника печи: «Хозяин батюшка, хозяйка матушка, малые детушки, снимите сглаз с раба Божьего (имярек). Простите, кто на младенца плохо сказал или подумал, или я подумала. Снимите призор с раба Божьего (имя рек)» (). Далее поступали, как обычно. У знахарки Суховой заговор от думы бывал весьма пространным: «Я, раба Божья (имярек), отцом прощена, матерью благословлена. Пойду из сеней в двери, из ворот в ворота. Выйду в чистое поле. В чистом поле стоит пень смоливчатой. Кто может найти пень смоливчатой, кто может снять тридевять нош смольем, выгнать тридевять ведер смолья, выпить тридевять ведер смолы, выпить с синего моря всю воду, около синего моря весь песок вызобать, тот сможет обдумать моего младенца (имярек). Которое слово забыла, то ключом заключила, ключ – замок, замок – камень. Отныне довеки, век по веки» ). Обрядовые действия те же: намыть тело младенца, дать ему три глотка заговоренной воды. Считается, что любое средство от сглаза и призора начинало помогать, как только младенец принимался зевать, а исцеление наступало во время спокойного сна. Остатки заговоренной воды после проведения целительских ритуалов на стол не ставили. Обычно их выносили за калитку и выливали левой рукой назад «наиспашку» со словами: «Откуда пришло, туда и иди» ).

Хотя целенаправленно порчу на младенцев никто из водлозеров «наводить» не смел, считалось, что она может «пристать» ненароком, например, если переступить через магический предмет, подкинутый для наведения порчи на взрослых, или коснуться его ). Верили, что такая порча могла перейти и к младенцу, когда мать, держа его на руках, входила в избу. Намеренно «спущенная по ветру» порча на чье-либо имя (а также ради излечения коголибо уже страдающего от порчи), по поверьям, тоже могла легко пристать к ребенку, если дуновение ветра касалось тела младенца с тем же именем. . Случайной порчи младенцев водлозеры боятся больше, чем сглаза и призора. Считается, что от смертоносной порчи ребенок угасает намного быстрее, чем взрослый – за одну или две недели (Там же, д. 404, л. 84, 85). Якобы уже в первый или второй день младенец ничего не может есть, чернеет лицом, худеет или же наоборот – распухает. Мочеиспускание в последнем случае прекращается. Иногда от случайной порчи, как считали, ребенок покрывался язвами.

Нора
Посмотреть скрытый текст
Наличие порчи знахарки или сама мать определяли, опуская в корыто с водой и младенцем икону либо распятие. Икона и распятие при этом, говорят, чернели, словно мгновенно старились. Врачи помочь при порче, как считают, бессильны. Требовалось, чтобы знахарка и мать просили помощи и заступничества за младенца перед иконой Пресвятой Богородицы в многократных молитвах, умывали по нескольку раз в день святой водой или водой, в которую троекратно окунули икону. Особо сильные целительские возможности у водлозеров приписывались воде, которой намывали иконы на Пасху. Старинным средством от порчи младенцев было троекратное продевание ребенка сквозь отверстие от распущенного шва на пелене («пялёнке»), накрывающей иконы (. Старинные пелены на икону в Водлозерье вышивались не только красным по белому, но и с использованием синих, зеленых и желтых нитей, как это было принято в прошлом у карелов и вепсов. Для излечения детской порчи также использовалось троекратное продевание ребенка сквозь отверстие, которое иногда образует ветка на сосне, снова вросшая в ствол. Когда такого дерева поблизости не было, создавали некое его подобие искусственно. У молодой сосенки отрубали вершину чуть выше места отрастания из ствола сучьев (примерно на высоте полутора метров), лишние сучки срезали, а два оставшихся завязывали в узел верхними концами с таким расчетом, чтобы осталось отверстие для продевания сквозь него младенца. Как минимум одна такая сосна до сих пор сохранилась в Водлозерье. Она растет на первой развилке в лесу (сразу за бывшей опушкой леса) по пути от урочища на месте деревни Рахкойла к нынешнему Новгудинскому кордону. Практиковалось в старину и троекратное продевание младенца сквозь отверстие в земле. Его вырывали в холме или на крутом обрыве
В 1930-х гг. детей на Водлозере перестали крестить, но при этом срочное крещение в церкви считали способом, существенно облегчающим лечение от порчи, сглаза и призора. Матери, которым приходилось для излечения порчи, а также тяжелых младенческих болезней обращаться к магическим специалистам в Петрозаводск, когда местные знахарки помочь уже были не в силах, утверждают, что большинство современных городских целителей даже не берутся за лечение, пока дитя не крестят в церкви . В случаях, когда нет помощи ни от местных знахарей, ни от городских целителей, последняя надежда в излечении порчи возлагается на срочный переезд на жительство из Водлозерья в отдаленные города и веси. Считается, что за многими реками и озерами порча, причиненная человеком, проживающим в Водлозерье, ослабевает настолько, что перестает действовать вообще . Домой в этом случае, не опасаясь возобновления болезни, можно возвратиться, по поверьям, лишь тогда, когда человека, напустившего порчу, уже не будет в живых.

Бытование в Водлозерье многочисленных традиционных способов защиты и «лечения» младенцев от сглаза, призора и случайно наведенной порчи вовсе не означало, что за здоровье и жизнь буквально каждого ребенка в старину велась бескомпромиссная борьба. В традиционном крестьянском обществе, в котором рождение большого числа детей в семье было нормой, смерть ребенка не рассматривалась как какое-то исключительное несчастье для семьи. Достаточно вспомнить традиционное свадебное благопожелание молодым: «Дай вам Бог детишек с убылью!» Так что виновников, «причинивших» сглаз, призор и даже случайно наведенную порчу, не очень-то вычисляли. В наши дни, когда в семьях водлозеров рождается не более двух, редко четырех детей, защита от сглаза и призора считается не менее актуальной, чем в старину. Явлений же того, что водлозеры именовали непреднамеренной порчей младенцев, практически не бывает, поскольку магические специалисты по части порчи большей частью уже умерли.


«Иррациональные конфликты» мира людей с миром духов низшей мифологии
Посмотреть скрытый текст
Наличие у младенца христианских покровителей и защитников (ангелов), а также немалого числа оберегов (православный крест, нательный пояс, высушенная пуповина, шторка на колыбели из материнской юбки и пр.) не всегда, как считалось, спасало дитя от воздействия на него разного рода «нечистой силы». В результате дитя страдало, не давало покоя домочадцам. Возникала ситуация, которую можно охарактеризовать как некий (иррациональный) конфликт людей с духами низшей мифологии.

Домашние духи, которые после ритуалов приобщения к дому и семейному очагу, казалось бы, должны были защищать младенцев, по народным поверьям, иногда причиняли детям вред. Крестьяне верили, что домовые духи иногда наказывают детей болезнями за несоблюдение их матерями некоторых бытовых запретов. Чаще всего – за запрет выливать воду от стирки испачканных детским калом одежд и пеленок куда-либо, кроме туалета, особенно – после захода солнца. Старухи мамам говорили: «Будете ночью говно выливать на огород, у ребенка понос начнется»). На Водлозере бытовал запрет на подметание полов в избе в течение суток, который приходился каждый год на 9 июня. Ныне уже не понять, был ли этот день в народном календаре посвящен чествованию домовых, но то, что с домовыми он был как-то связан, очевидно. В случаях, когда полы 9 июня все же кто-нибудь подметал, старухи указывали, что мусор до наступления следующих суток выносить из дома нельзя ни в коем случае (устное сообщение Н. Г. Урванцевой). За нарушение этого запрета духи низшей мифологии якобы наказывали младенцев в назидание родительнице кожными болезнями. Под запретом было ношение в избу дров и воды после захода солнца, запрещалось отдавать из дома хлеб и молоко после укладывания ребенка спать ). За нарушение этих запретов домовые духи якобы так сильно качали зыбку, что ребенок в ней поднимал сильный крик. Чтобы не иметь подобных напастей, родители в полночь просили у домашних духов прощения и начинали соблюдать старинные запреты.

Водлозеры верили, что некоторые духи могут лишать ребенка нормального сна не только в назидание родителям, но и в силу своей нечистой природы, отличной от природы человека. Чтобы противостоять духам, которых называли Испуг и Пут, заходящегося криком ребенка трижды обносили вокруг двух ножек стола в избе, приговаривая: «Испуг (вариант – Пут), останься тут», – после чего укладывали обратно в зыбку .). Считалось, что после этого духи сами «заплутают» под столом, не будут больше будить ребенка. Изредка, чтобы ребенок спокойно спал, и в наши дни применяют следующий способ: находят на улице лежащую в грязи тряпку, которую давно никто не шевелил, приносят домой и кладут под матрац младенца, приговаривая: «Как эта тряпка спокойно лежала, так и ты, моя младеничка, спи спокойно» ). Столь же редко возвращают спокойный сон младенцу преподношением подарка («относа») духам-хозяевам дома . «Относом» могло быть любое угощение (вареное яйцо, какая-нибудь выпечка) или нечетное число мелких монет, которые клали в подполье на третью ступеньку сверху и просили принять, но вернуть ребенку крепкий сон. Во избежание неприятностей от Ночного Крика и Бессонницы ) практиковали подкладывание в зыбку таких магических предметов, как голик, кочерга, топор или нож. Свекровь, подкладывая на ночь голик в ноги в зыбке младенца, обычно приговаривала: «Как лежит мой голичек, так лежи, мой мужичок (для мальчика)». Этот же приговор для девочки заканчивался словами «так лежит мое дитя». После этого дополнительно брали нож и подкладывали его под голик со словами: «Как лежит спокойно этот нож, так спокойно лежи, мое дитя» ). Днем, чтобы младенец спал спокойно и не кричал, нож клали в зыбку под изголовье младенца ). Действо это иногда совершается и в наши дни с приведенным выше коротким приговором (нож кладут под подушку детской кровати). Также поступают, когда вывозят подышать младенца свежим воздухом в коляске. Хорошей защитой от Дневного и Ночного Крика в Водлозерье в старину считался крест, который рисовали сажей на лбу младенца, уложив его в постельку ). Для защиты от ночного плача также клали в зыбку обычный камень с берега реки или озера и говорили: «Вода текучая не течет под камень, так бы и наш младенец не плакал» ). Для верности могли из бани принести «версливый камень», которым нагревалась холодная вода в деревянной бочке.

Но чаще всего, чтобы добиться быстрого засыпания и крепкого ночного сна младенца, его умывали водой перед укладыванием спать. Вода, конечно же, использовалась не любая. Необходимые магические свойства ей пытались придавать при помощи магических манипуляций и заговоров.

Самый простой способ придания нужных свойств воде состоял в том, что ее ладонью набирали в рот, затем, благословясь, пропускали сквозь ручку входной двери. Повторялось это действо трижды, после чего вода считалась пригодной для успокаивания младенцев ). Ручки входной двери в домах водлозеров прибивались «по-карельски», т. е. под углом в 45 градусов, поэтому пролитие воды через дверную ручку не вызывало затруднений. В наши дни, когда кое у кого ручки входной двери прибиты «по-русски», т. е. строго вертикально, берут чашку с водой и чайную ложку, зачерпывают воду из чашки ложкой, просовывают ложку сквозь дверную ручку и выливают воду обратно в чашку (Там же, д. 628, л. 54). Водой, пропущенной сквозь дверную ручку, умывают лицо ребенку и, благословясь, кладут его спать. Данный способ считается очень эффективным средством успокаивания ребенка на ночь, если люди уверены в том, что на младенце нет сглаза и домашние духи на них не в обиде. Способ этот широко используется родителями в качестве профилактики от бессонницы и в наши дни. Слов никаких не произносят. Старухи по этому поводу говорят: «Вода сама знает, что ей делать (следует)» (То же, л. 9).

Второй старинный способ более сложен для исполнения, чем вышеописанный. Пользовались им для успокаивания младенцев, которые долго не засыпали, много хныкали. Состоял он в том, что после вечернего ужина со стола в миску собирали все столовые приборы (ложки, вилки и нож), ополаскивали их теплой водой в миске, после чего проливали воду в другую миску сквозь решето. Когда приходило время, этой водой умывали лицо и грудь ребенка, затем, благословясь, укладывали его спать (Там же, д. 404, л. 184). Нынче этим способом пользуются крайне редко.

Третий способ состоял в следующем: родительница, которой младенец упорно не давал спать своим криком, в полночь выходила на дорогу с сосудом, наполненным водой, и вставала у угла дома, где хозяева уже давно спали. Держа перед лицом сосуд, она вслух вопрошала: «Хозяева, вы спите?» Затем сама же себе отвечала: «Да, спим, спим», после чего произносила: «Дайте сна и моему сыночку (доченьке)». Вопросы, ответы и просьбу родительница повторяла трижды, после этого возвращалась домой, поила и умывала младенца ). Этот же способ иногда исполняли вдвоем мать и свекровь. Впрочем, вторым мог быть кто угодно. При этом родительница задавала вопросы, а второй человек давал ответ. Говорят, что способ этот хорош для усыпления младенца, но неудобен тем, что в темноте легко споткнуться и пролить воду.

Еще один способ заговаривания воды, возможно, был чисто водлозерским. Автору он не встречался больше нигде в Карелии. Как только садилось солнце, надо было вымыть обеденный стол, воду со стола собрать в посудину, взять дитя на левую руку, посудину – в правую, подойти к двери и приоткрыть ее, чтобы образовалась узкая щель. Затем вода из посудины набиралась в рот, и далее произносился заговор с водой во рту: «Домовой хозяин и хозяйка, вот вам водушка, умойтесь сами и дайте моему ребеночку (называлось имя, если оно уже было дано младенцу) спокойно спать» ). Немного заговоренной воды изо рта в рот получал младенец, а оставшаяся вода выплевывалась в щель в дверях. Так проделывали трижды, после чего оставшуюся в посудине воду выливали в щель в двери и дверь на крючок закрывали, благословясь. Вера в силу этого действа основывалась не только на уверенности в силе заклинания, но и на представлениях о святости обеденного стола. Святым стол считался, пока на нем были хлеб, соль и иная пища или самовар. Сравните пословицы: «Хлеб на стол, так стол Престол (имеется в виду – Божий Престол)» или «Как самовар на столе, так и икона на стене». В этом смысле сливание воды со стола у водлозеров приравнивалось к сливанию воды с иконы или Святого распятия для придания ей свойств, близких свойствам «святой воды». При наличии в доме достаточных запасов «святой воды», освященной священником в церкви, в приготовлении воды с использованием распятия, обеденного стола или иконы для целительства многих болезней и для успокаивания детей на ночь надобности не возникало.

При приготовлении воды с помощью распятия его трижды погружали в воду или же оставляли в сосуде с водой на ночь либо на сутки. Приготовление воды с помощью иконы осуществлялось обычным обмыванием иконы водой, которую собирали в сосуд и далее использовали по назначению. Верили, что сила такой воды многократно возрастает, если икону обмывали в Великий праздник, особенно на Пасху (. Иногда приготовление воды с помощью иконы требовало знания некоторых тонкостей. На икону воду струйкой сливали из чашки так, чтобы при стекании воды струйка образовала на иконе косой крест, вершинами которого становились четыре угла иконы. Икону для этого держали в правой руке и поочередно наклоняли, чтобы струйка текла в нужном направлении . Сливание воды со стола (оно производилось сразу же, как только уберут еду и снимут скатерть) в Водлозерье имело свои особенности. В целом в Обонежье было принято лить воду на стол четыре раза, каждый раз наклонять стол, чтобы вода стекала через один из его углов (при этом следили, чтобы она протекала по диагонали с угла на угол стола и образовывала косой крест). Водлозеры воду лили на стол только один раз – на его центральную часть. Стол не наклоняли, воду сгоняли к углу ладошкой, а под угол ставили чашку или миску. Затем ту же воду снова лили на центр стола и гнали ее ладошкой по диагонали стола в обратную сторону. Так повторяли еще два раза, пока не получится косой крест . Далее поступали, как обычно, – вливали три глотка этой воды младенцу в рот и остатками умывали лицо.



Сон

Посмотреть скрытый текст
Иногда причину ночного крика и беспокойного сна младенца водлозеры усматривали в том, что его внесли в дом без совершения обряда прикладывания к порогам. В таком случае этот обряд производила специально вызванная знахарка. Некоторые утверждают, что исполненный не вовремя обряд имеет, так сказать, побочные последствия. Младенец перестает не только беспокоиться по ночам, но и вырастает исключительным молчуном, из которого «слова клещами не вытянешь» ). Тот же эффект наступал, когда использовался заговор чрезмерной магической силы. Однажды его применила А. И. Левина, приехав погостить к подруге В. А. Куроптевой, тоже знахарке, не нашедшей в своем магическом арсенале средства успокоить собственного ребенка. В настоящее время данным заговором владеет директор Куганаволоцкой школы, не являющаяся уроженцем Водлозерья. Она только раз использовала магическое знание и после этого долго пребывала в шоке от полученного результата. Случилось это зимой 2010 г. во время поездки в Петрозаводск. Среди пассажиров легковой машины оказалась пятилетняя девочка, которая при выезде за околицу деревни начала биться, как в припадке. Директриса, остановив машину, вспомнила древнее «знание» и попросила всех оставаться в салоне, кроме девочки и ее матери. Затем велела маме повторять за ней слова. Ребенок сначала перестал биться в судорогах, затем внимательно и странно посмотрел на женщин, после чего совершенно успокоился. Заговор был повторен трижды, как и принято в таких случаях. Больше с транспортировкой ребенка в город и обратно проблем не возникало ). Слова заговора нынешняя его владелица решила пока не разглашать.

Опасаясь проникновения в дом зловредных духов низшей мифологии, дверь на крючок закрывали, благословясь, ставили на порог избы веник для подметания мусора комлем вверх. Веник могли заменить ножом или топором, обращенным лезвием к двери. Предметы эти ставили у того косяка двери, на котором прибита петля для дверного крючка. Эти предосторожности нынешними мамами соблюдаются и в наши дни. Никто не хочет, чтобы младенец в доме кричал каждую ночь.

Наличие трудно поддающихся перечету способов защиты спокойного сна младенцев позволяет сделать вывод, что взаимное сосуществование мира людей и мира духов низшей мифологии мыслилось крестьянам как сосуществование на грани конфликта.

В распоряжении автора имеются записи о том, что духи низшей мифологии иногда подходили к младенцам просто поиграть или покачать его зыбку, без намерения вызвать детский крик. Приведем один рассказ на эту тему. События рассказа, как утверждают информанты, имели место в начале 1990-х гг. в деревне Пелгосторов ). В семье местных фермеров младшая дочь, которая уже все понимала, но еще не умела говорить, однажды ночью подняла страшный крик. Она выглядела столь испуганной, что ее мать заподозрила неладное. Отец по приказанию матери схватил кочергу и начал ею бить крест-накрест в подпечке и по углам избы, а сама мать в это время читала вслух «Отче наш». Действо мать закончила обращением к домовым: «Хозяин батюшка, хозяйка матушка, не надо больше пугать нас». Когда девочка научилась говорить, она рассказала, что ночью увидела за печью большие светящиеся глаза, а потом все существо целиком. Ростом с годовалого ребенка, оно имело большую голову и глаза, как блюдца, а также хвост, и было покрыто шерстью, но рога отсутствовали. Это существо приблизилось к детской кроватке и заявило, что пришло поиграть с девочкой. Та испугалась и подняла крик. Когда родители в соседней комнате проснулись, существо попросило ее не рассказывать никому о нем полгода, после чего исчезло за печью.

Водлозеры считают, что домовые выглядят точно так же, как и хозяева дома: «большак» похож на хозяина, «большуха» – на хозяйку и т. д. . Но из данного рассказа можно сделать вывод, что детеныш домового мог иметь и иной внешний вид. Подтверждение тому автору довелось получить еще раз от юноши, который, будучи подростком, якобы лично видел в подвале одного из домов Куганаволока детеныша домового с точно такой же внешностью, но еще не умевшего ходить, передвигавшегося на четвереньках, словно ребенок ползункового возраста ).

По поверьям, с какой бы целью духи низшей мифологии не приближались к младенцу, это каждый раз приводило к детскому плачу и реву. Лишь один раз нами был записан вариант былички (современной), в которой дух низшей мифологии явился к людям, чтобы успокоить младенца, а заодно и вылечить его мать ). Приведу полевую запись почти дословно. Однажды мать решила не подходить к плачущему в качалке сыну, но тот сам перестал плакать и затих. Когда женщина прислушалась к тишине, то услышала звук качающейся качалки. Она встала, вышла из своей комнаты в столовую: в ней никого не было, но качалка качалась. И такое в ее доме якобы повторялось несколько раз. Меры против ночного духа наша информантка приняла только после того, как однажды услышала в ночи, что запертая на крючок без благословения дверь со скрипом открылась, тяжелые шаги протопали к ней в спальню и приблизились к кровати, а затем нечеловеческий голос произнес: «Не болей!» (. Подробно духа женщина не разглядела, увидела перед собой только темную тень. Легкая простуда, которой она тогда болела, прошла. Тем не менее женщина так испугалась, что стала каждую ночь закрывать дверь на крючок, благословясь, а на пороге избы – ставить кухонный нож. После этого визиты домового в дом, по ее утверждениям, прекратились.

Конечно, не одними только языческими обрядами, приговорами и апокрифическими молитвами водлозеры пытались достичь спокойного сна младенцев ночью. Исполнение взрослыми членами семьи православных молитв перед вечерней трапезой и после нее, вечернего молитвенного правила, а также обращение к святым иконам в свободной форме с просьбой дать младенцам спокойный сон, тоже считались неплохим средством от вмешательства в жизнь людей духов низшей мифологии. Особая молитва, в которой содержалось пожелание здоровья младенцу, исполнялась на Пасху. Называлось это действо «петь Пасху»: «Пасха, святая Пасха, спаси наши души рабов божьих (перечислялись имена всех взрослых членов семьи, подростков и детей), спаси душу безгрешную младенца раба божьего (называлось имя, если младенец его уже имел)» ).

Никакие вышеописанные способы облегчения сна младенцев, обереги и молитвы, как считалось, не помогали, если ребенок, как говорили, «путал день с ночью» . Такой ребенок был спокоен днем, но совсем не спал какую-то часть ночи или всю ночь. Виной такого состояния считали ночное светило или утреннюю и вечернюю зори, которые «крали» сон у младенца. Выражалось это в том, что ребенок не засыпал, пока на небе не появится луна или не взойдет заря. Особенно неприятным для родителей и членов семьи было ожидание утренней зари, поскольку взрослым надо было спать, а младенец бодрствовал, регулярно требовал кормления, а когда мочился в постель, поднимал крик, чего не делал в состоянии сна. Чтобы нормализовать режим сна и бодрствования, производился несложный обряд: мать брала младенца на левую руку, подходила к чуть-чуть приоткрытой форточке или окну у божницы и читала заговор по памяти или же с листа бумаги, который держала в правой руке. Заговор мог звучать так: «Заря заряница, заря красная девица, вечерняя заря Екатерина, утренняя заря Мартемьяна, бессонье у младенца возьмите, а сна ребенку дайте» ). После этого ребенка обращали лицом к заре, трижды плевали через левое плечо и произносили: «Аминь». Затем укладывали дитя в зыбку, благословясь, шторку из материнской юбки на колыбели задергивали, занавешивали все окна в избе. Закрывание занавесками окон и зыбки с этого дня становилось обязательным. Младенец быстро отвыкал от ожидания восхода зари (луны), начинал спать ночью, как положено. Слова на заговаривание зари в Водлозерье могли быть немного другими. Например: «Заря утренняя Дарья, заря вечерняя Марья, заберите у младенчика бессонье, а дайте сна» ). Имеем мы и третий вариант этого заговора: «Заря заряница, Заря красная девица, Пресвятая Богородица, дай(те) рабу Божьему (рабе Божьей имярек) сладкий спокойный сон. Забудь – сними бессонницу неугомонницу, коей нужно играть, а моей рабе Божьей (имярек) крепко спать. Моим словам ключ и замок. Ключ в роте, а замок в море. Аминь» . Когда заговаривали младенца от ожидания восхода луны, обряд оставался неизменным, но слова были несколько другими: «Млад месяц ясный (вариант – “Ясный ветхий месяц”, если месяц убывал), возьмите у младеня бессонье, а дайте сон» . К полной луне обращались «Луна-матушка». В наши дни, когда на окнах имеются занавески и шторы, заговаривать детей «от заряницы», месяца и луны приходится редко.

В случаях, когда ребенок «путал день с ночью», мог быть использован и другой магический способ. Для его исполнения звали знахарок, которые заговаривали воду в миске и ножницы на «крепкий сон». Воду в миске и ножницы клали на печной шесток, рядом с распеленатым младенцем. Заговор произносился трижды за один вечер. Заговор знахарки Л. Н. Суховой очень простой: «Я, раба Божия Лидия, у раба Божьего младеня бессонье отказываю, крик и вопль, дневное бессонство, ночно беспокойство. Аминь». При этом, как утверждают информанты, дитя начинало заходиться зевотой уже с первого чтения. Ребенка умывали заговоренной водой, затем обсушивали полотенцем и пеленали. Прежде чем положить дитя спать, в зыбку под подушку подкладывали ножницы и траву чертополох. Остатки заговоренной воды утром выплескивали наиспашку (т. е. наотмашь, с размаху) левой рукой на огород. Подобный курс «лечения» продолжали три вечера подряд. Как уверяют водлозеры, дитя после такого курса начинало засыпать с наступлением темноты, а днем – бодрствовало . В наши дни данный способ все еще использует А. В. Пименова, которую мамы зовут к себе на дом, если приключается подобная неприятность с младенцами. На воду и ножницы она читает более пространный заговор, чем Сухова. Сообщить его автору Пименова отказалась.

Гораздо больше, чем воздействия на младенцев персонифицированных духов небесной сферы, водлозеры опасались «подмены» человеческого ребенка на малолетнее отродье домашних и лесных духов ). Довольно пространное сообщение Н. Н. Харузина о водлозерских способах защиты «от подмены» не охватывает всего их разнообразия в местной традиции. В частности, Харузин писал, что водлозеры очень боятся Жихаря, поэтому зыбку с ребенком без надзора никогда не оставляют и, уходя из дома, кладут в зыбку ножницы или «версливый камень»[8], а на пол под зыбку – старый веник (. В. Н. Харузина зафиксировала несколько иное наименование камня-оберега – «верстяной» камень ). Жихарь, согласно Харузиным, представлялся в качестве злого духа, проникающего извне в пространство избы с целью похищения или подмены детей. Автор данной работы многократно слышал на Водлозере, что место пребывания Жихаря – это сени крестьянской избы. И. И. Набокова утверждает, что Жихарь не числился среди домашних духов-хозяев, хотя и принадлежал к духам-хозяевам, чье предполагаемое место обитания находилось в пределах деревни ).

Оберегом для младенца в зыбке у водлозеров чаще всего служил обрубок того голика («гулика»), в который обращался веник, использованный знахаркой в очистительных действах в первой послеродовой бане ). Помимо того, что на этот голик, как отмечал Ю. Ю. Сурхаско, «переходили защитные силы матери» (), в Водлозерье веник представлял собой еще и символическую «голову»[9]. В нашем случае – голову человека. В суеверном сознании младенец в зыбке пребывал не просто с веником, а с предметом, который замещал мать на время ее отсутствия. Одновременно голик в зыбке как бы превращался и в заместителя самого младенца: «Нечистый придет, станет захватывать младеня за ноги, да за гулик и ухватиться» . Голик в зыбке клали на постель в ноги ребенка поперек колыбели, голик от веника, которым мать парили во второй послеродовой бане, оставляли у входной двери в избу, голик от третьего похода в баню – у входной двери в сени. Впрочем, второй и третий голик могли и перепутать: ленточкой красного цвета водлозеры помечали только голик от первого похода в послеродовую очистительную баню.

С целью избежать «подмены» ребенка и обеспечить ему спокойный ночной сон в зыбку под изголовье или под то место матраца, где находилась голова, клали ножницы для девочки и нож с деревянной ручкой для мальчика: «Чтобы нечистые, когда все спят, не приставали к младенцу» . Равноценной заменой ножу и ножницам считались медное выгорецкое распятие и любая икона (). Икону или распятие ни в коем случае нельзя было класть в ноги младенца (полагали, что нарушителя запрета или его дитя постигнет кара Божья). Их клали всегда в изголовье. Крайне редко для обеспечения безопасности ребенка практиковалось укрывание материнской рубахой или сарафаном (
В старину, когда ребенка надолго вынимали из зыбки или уходили с ним из дому, в зыбку клали отцовский валенок или сапог с правой ноги, а шторку на зыбке задергивали. Считалось, что обувь с правой ноги отпугнет нечистых духов, не позволит проникнуть в колыбель (Там же, д. 404, л. 178–179). Дело здесь, наверное, не только в апотропеической силе правого сапога и валенка. Роль равноценной охранительной силы, видимо, играл и человеческий запах. Достаточно вспомнить водлозерскую быличку о лешем, появившемся у костра и пропавшем, как только охотник взмахнул перед ним своей портянкой (

Когда мать уходила на работу, прихватив с собой новорожденного в зыбке, в колыбель она клала едва ли не все вышеописанные обереги. В лесу матери ни в коем случае не следовало огрызаться на плач младенца: «А, леший бы тебя побрал!» Считалось, что в этом случае не помогут никакие обереги, так как лесные духи тут же воспользуются материнским посулом, чтобы подменить человеческое дитя ребенком лешего ). В это настолько верили, что сложилось устойчивое поверье: жалобный плач похищенных младенцев можно услышать в лесу перед закатом солнца ). Наш информант, утверждавший, что лично сталкивался с этим явлением в окрестностях Куганаволока, не знал, что, согласно общеславянским поверьям, заслышав плач, ему следовало выкрикнуть какое-либо человеческое имя. Похищение младенца, по поверьям водлозеров, могло случиться также и в доме, если мать отпускала проклятие в его адрес. Проклятые родителями или похищенные домашними духами дети, по поверьям, не умирали. В Водлозерье, Заонежье и Кенозерье имелись былички о том, что проклятые родителями дети вырастают среди нечистых духов и даже вступают с ними в брак (

Убежденность водлозеров в том, что подмененные или похищенные нечистыми духами дети не умирают, не мешала им воспринимать подобные (с их точки зрения – реальные) события в качестве открытых конфликтов мира людей с миром духов низшей мифологии. Иррациональный по своей сути конфликт водлозеры разрешали иррациональными же, магическими средствами.

Традиция, связанная с поверьями об «обменённых» младенцах, очень богата. Их называют «омменёнышами» , «обменёнышами», «подменёнышами» или «негодными» ). Считалось, что человеческое дитя могло быть подменено в риге ригачниками, в амбаре – амбарниками и т. д. (Там же, д. 404, л. 178). Но больше всего водлозеры опасались и опасаются «подмены» ребенка в бане, поскольку духи-хозяева бани все еще считаются самыми недобро настроенными духами домашнего пантеона.

Отправляясь мыть ребенка в баню, матери и сейчас еще стараются сразу взять с собой все, что им там потребуется. Если возникает надобность вернуться в дом за забытым мылом или мочалкой, ребенка тоже забирают с собой либо ставят у входной двери в мыльное отделение бани топор лезвием вверх. Многие верят, что если этого не сделать, «подмена» случится неизбежно. Утверждают, что оставленное без магических предосторожностей дитя мать находит лежащим на полу, заходящимся в крике. С этого момента мать якобы обнаруживает пугающие изменения. Бывший прежде нормальным ребенок начинает изводить всех домашних истошными постоянными воплями, поглощает неимоверное количество пищи, оставаясь при этом всегда голодным. В фас лицо его не меняется, но в профиль он смотрится, словно нечистый дух: голова большая, нос крючком, губы вытянуты вперед, уши заострены. Рост тела «обмененыша» прекращается, а руки и ноги удлиняются и искривляются. Научиться ходить «обмененышу» не суждено. Говорят, что такой ребенок, как правило, не живет дольше трех лет и умирает, хотя иногда он может жить и дольше[10]. Водлозеры считают, что проверить, с человеком или с «обмененышем» имеешь дело, можно двумя способами: рассмотрев внимательно младенца в фас и профиль (см. выше) или прибегнув к магии. Для этого в зыбку на место ребенка кладут голик-оберег и трижды над ним читают «Отче наш». При этом кто-нибудь из не занятых чтением молитвы людей внимательно следит за голиком. Верят, что при наличии «обмены» голик непременно пошевелится.

Считается, что иногда «обмененыша» можно вернуть к нечистым духам, а человеческое дитя – к родителям. Надо лишь правильно совершить обряд «размены». Среди российских этнографов высказывается мнение, что обряд «обмена» – это не что иное, как возвращение больному ребенку здоровья (Новичкова, 2001, с. 200). У водлозеров на этот счет свое мнение, проистекающее из специфики обрядов, производимых ими для свершения «размена». Один из них состоит в том, что «обмененыша» трижды прикладывают ко всем порогам дома и бани, каждый раз произнося заклинания с просьбой вернуть дитя людям и «свое взять обратно к себе» . Для исполнения второго обряда входные двери в баню и дом перевешиваются на изнаночную сторону (Там же, д. 490, л. 56; ФА ИЯЛИ, № 3297/25). Считается, что после этого все домашние духи оказываются на улице, им негде становится жить. С наступлением темноты они якобы ходят под окнами и плачутся, просятся обратно в дом. Тогда приглашается знахарка, которая и заключает с ними договор: «обмененыша» возвращают обратно, человеческое дитя отдают матери, а двери снова вешают на баню и жилище, как положено.

В старину, утверждают водлозеры, способы эти действовали, но ныне они не всегда эффективны. Вывод этот делается на опыте последнего десятилетия XX в. В Куганаволоке и в наши дни живет девочка, которая была хорошенькой и здоровой до пяти лет, но стала выглядеть, словно «обмененыш», после того как мать оставила ее ненадолго одну в бане ). Местные знахарки пытались помочь матери, но безуспешно. Девочка разучилась ходить (только сидит в перевернутой вверх ножками табуретке), но со временем выучилась читать и писать. Учителя приходят к ней на дом, а сдавать экзамены ее возят в Пудож. Медики утверждают, что ребенка разбил церебральный паралич, большинство же водлозеров придерживаются традиционного мнения.

В другой куганаволокской семье родители очень долго считали «обмененышем» своего старшего сына ). Однажды родительница даже попыталась его прикончить, нанеся рану в спину ножом. Отец за сына не заступился, но младший брат вызвал медиков, и жизнь мальчика была спасена. Не приходится сомневаться, что отчаянный поступок матери был вызван длительным внутриличностным конфликтом. Каждый день видеть своего ребенка и сомневаться, человек ли он, вынести дано не каждому. Автор лично знаком с этим мальчиком, ныне уже юношей. Внешне на «обмененыша» он мало похож – нормальный человек, быть может, лишь слегка большеголовый. Правда, в детском экологическом лагере «Калипсо» в 1996–1997 гг. он действительно в обед за раз съедал по семь взрослых порций риса или макарон, а передохнув, мог съесть еще две-три порции. Однако в 2000 г., работая в качестве подсобного рабочего на кордоне «Новгуда», юноша питался как все люди, вполне насыщаясь одной порцией пищи взрослого мужчины. Убедились ли наконец родители, что их сын – обычный, а не «подмененный» домовыми духами, человек, автору не известно.

В быличках Водлозерья встречаются сюжеты, согласно которым колдуны или «знающие» цыгане («чагане», «балабане») в глубокую старину, определив наличие «обмененыша» в доме, предлагали родителям взять его за ноги и ударить с маху о стенку дома. После этого «обмененыш» якобы обращался в полено или головешку, а в зыбке оказывался испуганный, но живой и невредимый настоящий младенец). Есть и более страшные былички на эту тему. Например, мать обнаруживает в зыбке вопящее и гадящее под себя существо, а на полу обгоревшую головешку, но ни о чем не догадывается. Она бросает головешку в топящуюся печь. Головешка, сгорая, начинает кричать человеческим голосом и проклинать родную мать за то, что из-за недогадливости погубила родное дитя (То же, л. 12), тогда как выход из ситуации был прост – матери следовало осенить головешку крестным знамением.

Как видим, традиционные воззрения водлозеров вполне допускали открытое столкновение (конфликт) мира людей с миром природных и домашних духов-хозяев, причем в конфликте по поводу «обмененных» детей победа людей над нечистыми духами представлялась труднодостижимой.


Золотуха
Посмотреть скрытый текст
Водлозеры прекрасно понимали, что причиной крика и беспокойства младенцев очень часто бывают вполне реальные, а не мифические причины. Например, боль в желудке от несвежего хлеба в хлебной соске, распирание газов в кишечнике и т. п. К плачущему ребенку подходили выяснить причину беспокойства, покачать, поговорить с ним. Считалось, что ребенок может накричаться до грыжи. Особо боялись грыж у мальчиков. Проявления грыжи, родимца, золотухи и некоторых других заболеваний в возрасте от 40 дней до полутора лет, несмот ря на обязательность их заговаривания на месте родов, рассматривались как следствие каких-либо упущений знахарки во время исполнения ритуалов по принятию ребенка и послеродовому заговариванию младенцев или свидетельство недостаточности «магической силы» ее заговоров. В любом случае проявление болезни расценивалось и как рецидив, связанный с приходом младенца в мир людей из Иномира.

Когда паховую грыжу обнаруживали у мальчиков, то для исполнения целительского обряда искали переднюю лапу и яички самца куницы («куна»), кота либо самца мыши . Часто ради излечения младенца не жалели собственного кота, если таковой имелся в доме, чтобы вырезать у него яйца. Бывало, что убивали и соседского, но это могло вызвать ссору с хозяевами животного. Добыть самца куницы могли только в семье, в которой имелся охотник. Но и там сделать это могли далеко не всегда: вне охотничьего сезона на куниц не охотились, а все убитые куницы могли оказаться самками. Однако же и яйца мышиного самца («мыша») добыть было непросто. В пору, когда обмолачивали хлеба, мышей в риге было множество, но большинство особей у мышей – это самки. Водлозеры говорят, что на сотню убитых мышей с трудом удавалось обнаружить хотя бы одного самца. Яйца и передняя лапа куна, кота или мыша перед исполнением обряда предварительно высушивались в печурке[11] печи.

Приглашаемая для исполнения обряда знахарка должна была иметь тот же цвет волос и лица, что и больной ребенок. Считалось, что у белокурой и белолицей знахарки «белая кровь», а у темноволосой и смуглой – «черная» ). Лечебный же заговор, по народным поверьям, «ладится только по крови», т. е. помощь бывает эффективной лишь при совпадении цвета волос и лица знахарки и ребенка. Знахарка клала ребенка на кровать, высушенные яйца куна, мыша или кота, завернутые в чистый платок или кусок ткани, располагала справа, и произносила свой заговор. Он мог быть точно таким, как и приведенный выше, в котором грыже предлагалось не грызть младенца, а грызть «материну постелю и котовьи (варианты – мышиные, куньи) яйца» (см. выше). После произнесения указанного заговора знахарка трижды нажимала лапой животного на высушенные яйца, каждый раз приговаривая: «Как у куна (кота, мыша) грыжи нету, так и прораба Божьего (имярек) грыжи нету» ). Если знахарки не использовали лапу животного, то троекратное надавливание производилось безымянным пальцем правой руки (ВНП, № 2/77, л. 1). Заговоры и все обрядовые действия проделывались трижды, после чего ребенка, благословясь, клали в зыбку, а яйца подсовывали под постельку. Лапа животного затыкалась в хлеву за матицу, чтобы никто ее не потревожил. Когда младенец начинал ходить, для него специально вязали из шерстяной нити маленький поясок (методом вязки, подобным той, которой оплетали электрические провода для воинских приборов в Советской армии от повреждения их грызунами). Внутрь пояска закладывали сушеные яйца животного и пришивали их нитками, чтобы они оставались неподвижными. Такой поясок ребенок носил до подросткового возраста. В 10–12 лет содержимое пояска могли в небольшой тряпице пришить к матерчатому поясу или ремню, который носился до отправления парня в армию. Необычность для русской традиции данного способа излечения грыжи, а также специфически «саамская» техника изготовления шерстяного пояска для ношения оберега свидетельствуют об этнических истоках происхождения его у водлозеров. Фотография пояса от мальчиковой грыжи с половыми органами кота из села Рыбрека приведена в книге И. Ю. Винокуровой «Животные в традиционном мировоззрении вепсов» . По мнению водлозеров, вышеописанный способ лечения грыжи был намного эффективней, чем заговаривание «в кость», «в коготь» или «в камень» ).

Пуповую и паховую грыжи лечили другим способом. Для него требовался иной набор магических предметов: хлеб, соль, грудное молоко матери, реже – вода для заговаривания ). Слова заговора тоже были другими. «Загрызаю, заговариваю двенадцать грыж: головну, пупову, станову, подлокотную, грыжу кильну, жильну и всякую ону, чтобы век не щерпело, век не болело, век не отрыгало». Затем знахарка закусывала через полотенце место проявления грыжи и продолжала: «Загрызаю все двенадцать грыж у раба Божьего (имярек). Господи, у хлеба и соли врага нету, у раба Божьего (имярек) никакой грыжи нету. Во имя Отца и Сына и Святого Духа отныне и присно, и вовеки веков. Аминь» (Там же, д. 404, л. 190–191). Слова повторялись трижды. Заговаривали таким способом не только младенцев, но и детей в возрасте до 7–9 лет. Действо осуществлялось на застеленном скатертью обеденном столе, на который ставили сосуд с водой, каравай хлеба и солонку. Закончив чтение заговора, знахарка клала младенца в зыбку, снимала со стола хлеб, соль и скатерть и сливала с четырех углов стола воду вышеописанным «водлозерским» способом. Воду эту потом давали ребенку пить утром, в обед и вечером, а к месту выступания грыжи прикладывали медный пятак. В тех случаях, когда знахарка не могла прийти на дом к младенцу, а матери трудно было доставить его к знахарке, на столе с хлебом и солью заговаривалась бутылочка грудного молока матери, которым потом поили младенца, а также мазали место проявления грыжи.

В прошлом на территории Водлозерья бытовал еще один способ лечения младенческой грыжи. Знахарка водила кончиком ножа вокруг пупка младенца по ходу движения солнца и говорила: «Тьфу, тьфу, тьфу. Господи, благослови. Исцели младенца от грыжи (перечислялись грыжи). Тьфу. Аминь» (ФА ИЯЛИ, № 3300/32). Так проделывалось трижды. После этого знахарка трижды прижимала свой нательный крест верхним концом к пупку младенца. После этого закрывала ребенка головным платком матери или полотенцем с вышитыми концами. Обряд исполнялся три дня подряд; если не помогало, действо повторялось через месяц.

Как видим, традиционные способы лечения грыжи младенческого возраста несколько отличались от заговаривания послеродовой грыжи. Оба названных способа сохранялись в Водлозерье как минимум до 2005 г. Первым владела Л. Н. Сухова, вторым – З. В. Ерохова, которая и ныне жива. Об эффективности лечения грыж водлозеры говорят так: «Грыжа, если и не пройдет, то болеть она у ребенка, по крайней мере, не будет». Рассказывают, что часто мальчик, которого в младенчестве лечила знахарка, вырастает как будто здоровым, но грыжа обнаруживается врачами на медицинской комиссии при призыве в ряды вооруженных сил ). Выходец из Водлозерья Н. П. Назарова (Ерохова), проживавшая в старости под Петрозаводском, все виды младенческих заболеваний лечила исключительно заговоренной водой ). Общим правилом лечения грыж знахарскими способами является то, что после достижения возраста 10 лет лечить ее не берутся
Младенческой болезнью считалась и золотуха. В старину верили, что золотуху людям причиняют персонифицированные духи двадцати семи сестер Золотух ). Некоторые водлозеры считали, что легкая форма этой болезни – не что иное, как диатез . Но по-настоящему, с точки зрения водлозеров, младенец заболевал золотухой только тогда, когда из ушей его начинал постоянно сочиться гной ). Причину диатеза усматривали в неправильном питании, часто неоправданной замене грудного молока матери на коровье молоко с мукой или кашей, на хлебную жвачку, а также в том, что в хлебную соску клали несвежий хлеб, уже покрывшийся грибком. Кроме того, считалось, что младенец болезнь себе может «начесать». Реальную причину золотухи видели в том, что младенец то и дело находился в избе на холодных сквозняках.

Самым общим местом обряда лечения золотухи было кратковременное прогревание головы младенца над паром у печи, сопровождавшееся заговариванием болезни. Лечение обычно производила знахарка, которую просили прийти ко времени прогорания в печи всех дров. Угли равномерно разгребали кочергой по всему поду печи, чтобы жар был ровным. Мать в обряде исполняла пассивную функцию. Она держала младенца на руках, головой к устью печи. Иногда младенца просто клали на шесток печи. Знахарка брала в левую руку чашку с водой (или ложку, которой зачерпывала воду из чашки), в правую – платок белого цвета, плескала на угли воду, после чего платком направляла поднимающийся пар в правое, а затем в левое ухо. При этом произносился один из тех же заговоров на золотуху, что и при заговаривании этой болезни на «родимном месте». Затем добавляла: «Не течет ничего из ушей младенца (имярек), в ушах младенца (имярек) не звенит, не колет». Вода на угли плескалась трижды, слова также повторялись трижды. После этого голову ребенка «по-бабьи» обвязывали сложенным по диагонали платком, перегибая под подбородком и завязывая концы на шее сзади. С тех пор младенца берегли от холодного ветра даже на улице. В самых тяжелых случаях, когда гной из ушей сочился непрерывно, лечение исполнялось весной «на талый снег» либо осенью «на талую землю», когда поверх земли ложился легко тающий снежок. Заговор в этом случае дополнялся еще одной фразой: «Как снег этот сходит, так сходит золотуха, колюха, звонюха с раба Божьего (имярек)»[12]. При этом в печь на угли бросали пястью тающий снег, собранный снаружи дома у окна с иконами
Имелся в Водлозерье и несколько иной обряд лечения золотухи. Исполнялся он не с утра, а после захода солнца ). Поэтому и печь для лечения протапливали к вечеру. Воду в печь не плескали, но докрасна накаляли ножницы (для девочек) или нож (для мальчиков). Знахарка, произнося заговор, то и дело дула на ножницы или нож, чтобы тепло попадало в ухо больного. Каждый раз, отчитав заговор, она трижды крестила ухо этим магическим предметом. Сначала заговаривалось трижды правое ухо, потом – столько же раз левое. Способ этот считался весьма эффективным в том случае, когда знахарка оставалась ночевать в доме больного. Еще перед началом лечения дверь закрывали на крючок, благословясь, и до утра крючок не снимали. Если же знахарке нужно было уйти домой, ее выпускали по завершении обряда, а дверь на крючок не закрывали. Обитатели дома до восхода солнца тоже не должны были выходить на улицу, чтобы не пропало действие магического обряда.

Знахарка Л. Н. Сухова использовала свой собственный прием лечения золотухи, в котором два вышеописанных способа как бы объединялись (Она тайно до восхода солнца набирала воду, так, чтобы никто не видел. В сосуд с водой на шестке печи клала нож и произносила над ним слова заговора. Затем заговоренную воду плескала на угли в печи и навевала тепло в уши младенца белым платком. После этого она прикладывала нож к голове младенца у правого уха и начинала его перекладывать по волосам, не отрывая от головы, до левого уха, приговаривая: «Гори, золотуха, от правого уха до левого уха».

Очень похожими были ритуальные действия при лечении золотухи у знахарки Колмогоровой из Куганаволока: печь истопить, трубу закрыть, на шесток поставить блюдце с водой, а в воду – нож, слова говорить в воду, водить ножом по блюдцу крест-накрест три раза, уши крестить три раза ножом. К золотушному младенцу ей требовалось трижды сходить на дом

В наши дни старинные способы лечения золотухи практикуются в несколько модернизированном виде. В частности, знахарки позволяют себе лить воду для получения горячего пара на разогретую поверхность кухонной плиты или электрической плитки, установленной у открытого душника печи, а воду плескать на плиту или плитку из чашки.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Можно ли называть детей в честь родственников
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 09:28 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Золотуха
Посмотреть скрытый текст
В тех случаях, когда знахарка для заговаривания золотухи не могла явиться к больному лично, она заговаривала у душника печи или кухонной плиты грудное молоко матери, которым та потом дома сама смазывала ухо ребенка (. Допускалось также заговаривание растительного масла, в котором сначала кипятили золотое кольцо. Этим маслом мазали младенцу уши изнутри. Водлозеры также практиковали общеупотребительный в России способ лечения золотухи с помощью золотой серьги, которую ребенок постоянно носил в ухе. Вот только способ этот применялся мало, поскольку золотые серьги среди водлозеров были большой редкостью (Там же, д. 628, л. 44, 61). Материалов, свидетельствующих о том, что золотуху лечили мочой ребенка или его матери, закапывали такую мочу в глаза и уши больного, а при изъязвлениях привязывали к пораженным местам требуху животных, автор в Водлозерье не выявил.

Водлозеры верили, что с грыжами и золотухой, даже если их не лечить, младенец может выжить, хоть и будет мучаться, но от родимца без лечения он непременно умрет. «Испугом» эту болезнь называли иногда на том основании, что обнаруживалась она после действительно случившегося испуга. Поэтому младенческий надрывный крик никогда не пытались прекратить грозным окриком, а при спящем ребенке не производили громкого внезапного шума. Не хлопали резко входной дверью, не бросали с грохотом к печи охапку дров ). Особенно строго эти нормы домашнего быта выдерживались до достижения младенцами трехмесячного возраста (Там же, л. 8). Водлозеры, имевшие опыт работы в больнице, эту болезнь иногда называют детским параличом, изредка – менингитом ). Но под общим народным названием «родимец» могло скрываться более 70 различных заболеваний ). По данным исследовательницы С. С. Смирновой, в Олонецкой губернии 69 % всех умерших до года детей записывались в церковно-приходские книги умершими от родимца ). Приведенные цифры показывают, насколько опасным считали это заболевание в народе.

Внешние признаки родимца видели в том, что при приступах болезни младенец становился синюшным, практически неподвижным, спал с открытыми глазами или же его начинало трясти (тогда болезнь называли «жильным трясучим ударом»), как припадочного. Если же болезнь уже приключилась, то лицо больного на ночь каждый раз накрывали пустым мешком из-под муки либо рыболовной сетью («дилью»), специально связанной по этому случаю из черной нитки ). Лицо ребенка могли закрывать также свадебной скатертью или вышитым полотенцем из приданого матери . Наибольшей лечебной силой считались наделенными те скатерти и полотенца, которые прошли через три поколения от матери к дочери. Накрывание больного родимцем ребенка на ночь красной тряпкой, похоже, у водлозеров стояло на последнем месте среди способов облегчения страданий от данной болезни.

Лечили родимец, омывая младенца заговоренной водой. Воду в сосуде могли заговаривать точно таким же заговором, как и тот, что произносился от родимца на «родимном месте». Слова произносили трижды. Затем в воду трижды окуналась деревянная икона и столько же раз – деревянное или медное распятие. Этой водой знахарка мыла ребенка, мягко поглаживая его и снова и снова повторяя слова заговора. Затем ребенка укладывали спать, всю его одежду складывали крест-накрест на лицо, руки и ноги. Оставшуюся не использованной заговоренную воду утром выливали с улицы на восточный угол дома (Там же, л. 190, д. 628, л. 101). Иногда в знахарской практике Водлозерья требовалось, чтобы вода для лечения родимца заговаривалась на куске красной материи (без опускания в нее иконы и распятия). Завершив обряд, этим куском красной материи закрывали ребенку на ночь лицо . Практиковался и такой способ: клали в стакан с чистой водой ложку, заговаривали воду на столе, после чего трижды вливали воду с ложки в рот младенца, обтирали заговоренной водой ему лицо и, благословясь, укладывали спать (АНПВ, № 2/73, л. 17). Лечение родимца практикуется и в наши дни. Считается, что лечение прошло удачно, если ребенок после него долго и спокойно спит. Проспать он может два и три кормления грудью, но будить его не полагается. Водлозеры так и говорят, что в легкой форме родимец «сном проходит» (Там же, № 1/85, л. 5). В случаях, когда знахарка не могла явиться лично, заговор от родимца она читала и на воду, и на грудное молоко матери, которые переливались в отдельные бутылки. Домой их мать доставляла в полном молчании, ни с кем по пути не заговаривая. Когда переходила через водные преграды и переступала пороги в жилище, ей полагалось твердить про себя: «Что с собой несла, через воду (порог) перенесла». В родной избе заключительная ее фраза звучала так: «Что с собой несла, домой принесла». Сначала мать поила больного ребенка заговоренным молоком, затем поила и намывала заговоренной водой.

Самый простой и эффективный народный способ лечения родимца, ныне повсеместно распространенный в Карелии, из водлозерских знахарок оказался известен одной лишь В. А. Куроптевой. Для его исполнения на пол, застеленный простынею, знахарка кладет младенца и накрывает обеденной скатертью со стола, после чего заставляет мать трижды перешагнуть через ребенка, приседая и прикасаясь к голове дитяти со словами: «Чем я тебя родила, тем и вылечила» . Этим же способом она иногда лечила младенцев от сглаза, но слова были иными: «Как п…да ничего не боится, так и ты ничего не боишься» (То же, л. 105). Чужим людям о наличии у ребенка родимца водлозеры никогда не рассказывали из опасения усилить болезнь.

От исключительной худобы – «собачьей старости», болезни, при которой младенец даже в тепле не переставал дрожать мелкой дрожью, – водлозеры в старину лечили так: мать в одной лишь сорочке трижды перешагивала через дитя взад-вперед, не прикасаясь к нему нижней частью своего тела . Никаких слов при этом не произносилось. В наши дни младенцы рождаются упитанными, «собачьей старостью» не страдают.

Сугубо реальной причиной, беспокоящей младенцев и не дающей им спокойно спать, является то, что в деревне зовется «щетинкой». Наличие щетин на теле младенцев не признается современными врачами за болезнь. Но и ныне, как и в старину, щетинки не дают детям спать ни днем, ни ночью. Младенец не спит от сильного зуда, возникающего, когда его кладут на лавку или в зыбку так, что тяжесть тела приходится на щетины. Любая опытная мать обнаруживает у младенца щетины запросто, если они имеются. Определяется это либо на глаз – щетины, мельчайшие короткие волоски, поблескивают в местах их вкраплений в кожу, либо же на ощупь языком . Щетины выводились с кожи домашними средствами. Для излечения щетины замешивали муку на грудном молоке, делали из теста шарик или колобок и прокатывали им по разогретому горячей водой участку кожи младенца. Волоски выходили из кожи и налипали на тесто . Был известен и другой способ, когда размягчали кожу младенца, распаривая ее в бане или в печи березовым веником, затем накрывали место внедрения волосков в кожу новым шелковым платком и снова парили ). В результате волоски выходили из кожи и прилипали к платку. Процедуры эти избавляли от щетин за один-три раза. В наши дни щетины выводят, замешав на грудном молоке тесто из белой муки или просто скатав шарик из свежего белого хлеба.

Еще одной частой болезнью младенцев и причиной их неутешного плача был стоматит. Любой член семьи считал своим долгом облизать соску рожка, чтобы вставить ее в рот младенцу при унятии плача, отчего порой заносилась инфекция. Лечили стоматит водлозеры, протирая ротовую полость младенца медом или пальцем с намотанным на него длинным волосом матери. Но эффективней всего считалось протирание ротовой полости ребенка красной тряпкой. Верили, что эта болезнь «красного боится» .

Кожные болезни («своробы») в старину приносили большие страдания младенцам (Там же, д. 404, л. 195). Возникали они от соприкосновения кожи с редко стираемыми пеленками. От своробы детей лечили парением в очень жаркой бане. Нарывы обмывали отваром чистотела, прикладывали смоченные детской мочой тяпки к опухолям и небольшим язвам. Гноящиеся глаза промывали материнским молоком, детской мочой или накладывали на них свежую сметану ). Если у младенцев появлялись фурункулы, то лечили их тем же магическим способом, что и фурункулы у взрослых людей. Ребенка брали на руки, подходили с ним к гладкоструганой неокрашенной поверхности стола или двери и находили след от сучка, на котором не было ни одной щербинки от рубанка или фуганка. Безымянным пальцем правой руки обводили вокруг сука против движения солнца («стрет солнца») и говорили: «От этого дерева нет никакой отрасли, так же у раба Божия (имярек) нет никакого ни чирья, ни вереда, ни от ветра, ни от баенной нечисти. Стань белое тело, как белая кость» . Затем безымянный палец прикладывали к чирью, слегка нажимали и, поворачивая палец по движению солнца, снова повторяли тот же заговор. Все действо повторяли трижды.

Обрядовые действа и заговоры знахарок в научной литературе принято именовать «суеверно-магическими». Только отдельные исследователи позволяют себе говорить о «нейролингвистическом программировании» ), за счет которого организм больного настраивается на излечение, вне зависимости от того, способен ли человек (в нашем случае – младенец) понимать суть исполняемого обряда и смысл произносимых знахарками слов. Выздоравливал ли больной ребенок или же погибал в результате такого воздействия, по большому счету, не имело существенного значения, поскольку лечиться в деревне, кроме как у знахарок, было не у кого. За свои труды денег деревенские знахарки не брали, довольствовались недорогим подарком или съестным, а также чаепитием за столом в доме больного младенца. Серьезных претензий к лечебной практике знахарок в традиционной деревне обычно не возникало.

Заклинания

Посмотреть скрытый текст
От пуповины, которая хранилась под изголовьем зыбки, отрезали кусочек, завязывали и зашивали в ладанку из красного материала вместе с тремя зернышками жита и кусочком ладана ). Ладанка подшивалась к нательному кресту, и ребенок был обязан носить ее на шее до достижения семи лет ). В семьях, на которые значительное влияние оказывали местные священники, в ладанку помещали только маленький образок того святого или святой, в честь которого ребенок получил имя. В любом случае содержимое ладанки рассматривалось в качестве дополнительного оберега для детей младшего возраста. Таким образом, красного цвета ладанка на шее выступала в качестве своеобразного возрастного «маркера».

Народные представления о том, что дети до семи лет обладают какими-то особыми знаниями и способностями, которые утрачивают с окончательным зарастанием костной тканью места былого родничка на темени ), в Водлозерье фиксируются с трудом. Нам удалось записать, что дети способны видеть в избе домовых духов, наблюдать в избе или современной квартире тени умерших родственников или бывших хозяев квартиры ). Были записи, что «неразумное дитя» без ошибки предсказывало смерть родственников и знакомых (как живущих в Водлозерье, так и очень далеко), но, пойдя в школу, утратило эти способности ). Так или иначе, поверье, что некоторые дети до семи лет способны воспринимать специфическую информацию, доступную во взрослом состоянии только магическим специалистам, было и остается свойственным также и Водлозерью.

Крестьянские дети, не избалованные с рождения обильной пищей и укачиванием на руках, росли, не зная капризов. Капризы решительно пресекались в семье и на улице, в отсутствие какого-либо попустительства не закреплялись в качестве стереотипов детского поведения. Участие детей младшего возраста в обрядовой жизни семьи и сельской общины было крайне ограничено ввиду их полной несамостоятельности. Приучать детей к молитве, согласно установлениям церкви, следовало с четырех лет ). По настоянию священников по большим церковным праздникам маленьких детей в деревнях, приближенных к погостской церкви, матери приносили на руках или приводили за ручку на службу для принятия причастия. Ребятня по достижении пяти-шести лет могла еще принимать участие в обрядовом подкидывании вареных куриных яиц после засевания льняного поля, пробежаться наперегонки за куриными яйцами, положенными родителем в конец первой проведенной при вспашке поля борозды, наловить летучих мышей для подшивания их «на удачу» в рыбацкие снасти ). Мальчиков родители могли взять с собой на рыбалку, но обязательно привязывали веревкой к носу лодки, чтобы не выпали за борт и не мешали управляться со снастями. На охоте детям этого возраста дозволяли лишь носить добычу или настраивать силки на боровую дичь . Единственно, чем ребенок пяти-шести лет мог оказать помощь в производственной крестьянской деятельности, так это управлять лошадью при бороньбе поля, и то лишь в случае острой необходимости.

Крепких телом и жизнерадостных детей водлозеры называли «ражистыми», вялых и нерешительных – «нюхлыми», а тех, кто много и нудно хныкал, – «мяляйдунами» (ср. вепс. mälaida – «реветь») и «нявгами» (ср. кар. nauguo – «мяукать») ). «Ражистые» считались более жизнестойкими.

Болезни уносили немало детских жизней. Половина всех родившихся детей в Олонецкой губернии не доживали до пяти лет ). В XIX в. в Водлозерье дети умирали чаще всего от родимца (см. выше), а также от эпидемий оспы, кори и горячки ). Согласно старинному суеверию, при появлении в деревне больного оспой ребенка в доме крестьяне переставали мыть полы, чтобы не рассердить «Оспу Ивановну» (Наблюдатель, 1903). В дом к больному ребенку собирали всех остальных деревенских детей. На стол выставляли пряженые пироги – угощение для «Оспы матушки», просили ее «не серчать» на деток . Верили, что переболеть оспой в детском возрасте легче, чем будучи уже взрослым. Заболевших оспой детей, как и взрослых, лечили парением вениками в самом сильном жару бани. Человека, переболевшего оспой, называли «хареватым» из-за следов на лице – оспин ). Эпидемии цинги и горячки прекратились еще в конце 1880-х гг., когда был преодолен кризис в крестьянском земледелии. После освоения картофелеводства крестьяне прекратили питаться хлебом, состоящим более из соломы или сосновой коры, чем из муки. Усилиями сначала земских, а потом и советских врачей оспа и корь были побеждены в результате всеобщего прививания детей.

Крестьянский быт оставлял много простора для возникновения других, менее опасных болезней и детских недомоганий. Плохо проваренная пища часто вызывала расстройство желудка. Если за едой нападала икота, полушутя, полусерьезно произносили заговор: «Икота, икота, пойди к Федоту, от Федота к Якову, от Якова ко всякому» . От болей в животе и поносов основным лечебным средством был отвар либо сок распаренного в чугунке корня калгана (. Отваром дитя поили три раза в день в течение трех суток, сок корня калгана действовал намного быстрее. Примерно до пяти-семи лет дети испытывали недостаток в минеральных солях. Поэтому они часто колупали печи или накипь («припой») с самоваров и грызли их. В качестве болезненного такое детское пристрастие не рассматривалось, негигиеничная привычка с возрастом проходила сама собой
От постоянного хождения босиком по земле и холодному полу дети младшего детского возраста часто страдали кожными раздражениями на ногах, что выражалось в появлении цыпок и долго не проходящих красного цвета корост – «лябушей» (ср. вепс. läboi – «огонь»). Их смазывали влагой, собранной чистым полотенцем с камней в поле после сильной росы. Влага выжималась в миску и заговаривалась: «Как на камне трава не растет, так нет лябушек на ногах рабы Божьей» ). Цыпки и коросты с помощью заговоров еще и «отправляли по ветру» ), но выяснить, в чем состоял целительский обряд, и записать сопровождающий его заговор дословно не удалось. Поскольку вплоть до 1970-х гг. дети на улице бегали босиком, достаточно обычными были занозы. Их вытаскивали с помощью острой швейной иголки, а если образовывалось нагноение, привязывали на ночь маленький кусочек мыла в смоченной водой тряпице. Чем дешевле было мыло, тем эффективней оно оттягивало гной из раны. Вывихи и растяжения звали лечить знахарок. Считалось, что при вывихах и растяжениях «жила находила на жилу» ). Для лечения нагревали воду, разводили в воде немного мыла. Этой водой поливали место растяжения или вывиха и делали массаж, проводя ладонью снизу вверх, как говорили, «по движению крови». При этом, говорят информанты, можно было услышать легкое похрустывание косточек и сухожилий. Желающим удостовериться, что «жила» действительно «нашла на жилу», могли дать пощупать сдвинутые с места сухожилия. Процедуру массажа продолжали от 20 минут до получаса. Затем очень туго, до боли, бинтовали больное место и оставляли повязку на месте в течение часа или чуть больше. Тряпицу бинта ослабляли постепенно, в течение нескольких дней. Считалось, что это было главным условием излечения растяжения. При вывихах после снятия повязки ребенка заставляли расслабить больную руку или ногу и встряхивали ее сверху вниз.

От привычной для младшего детского возраста дизурии лечили так: в полночь мать носила больное дитя на руках пописать на пятники дверей на границе избы и сеней. При этом произносили приговор: «Как эти двери закрываются, так раб Божий (имярек) писаться перестает» ). Видимо, мыслилось, что после такого действа болезнь останется за пределами избы и дитя выздоровеет. При сильном простудном кашле детей поили отваром сушеных чашелистиков («ландуши») морошки ). Простудный герпес на губе лечили, смазывая болячку серой из уха. В наши дни герпесное пятно на губе натирают головкой спички, затем спичкой чиркают о коробок и сжигают всю спичку до образования сплошного угля ). Покраснения вокруг губ («огник») лечили несложным обрядом в сопровождении заговора. Зажигали лучинку (теперь жгут спичку) и проводили несколько раз над покраснением снизу вверх, приговаривая: «Огнище, огнище, возьми свое огнище. Огневое – огню, водяное – воде, у раба Божия (имярек) огник отпаде» ). Действо и заговор повторялись трижды, после чего произносилось: «Тьфу, аминь», а лучинка (спичка) бросались в воду. Различные нарывы и ожоги лечили, прикладывая к ним свежие или сушеные листы мать-и-мачехи верхней (у свежего листа – теплой) стороной. Собирать мать-и-мачеху требовалось в отдалении от деревни, «где петушиного крику не слышно» ).

Хорошей закаливающей и гигиенической процедурой было парение в печи или в бане, заканчивающееся холодным обливанием. Обдавая водой ребенка при завершении мытья, мать обычно приговаривала: «С гуся вода, а с раба божьего (имярек) вся худоба. Водица к низу, а мой раб Божий (имярек) к верху. Аминь» ). Слова могли быть несколько иными: «Утушкина водушка, лебедушкина водушка. Водушка вниз, младенечка наша (имярек) вверх» ) – или: «Как с гуся вода, так с раба Божьего (имярек) вся худоба. Все притци, все призоры, все витряны переговоры, откуда пришли, туда и уходите. Водичка к низу, имярек к верху» . В воду для обливания заболевшего ребенка добавлялась соль. Слова при этом говорились такие: «Господи, благослови! Катись болезнь, как с гуся вода. Водичка к низу, а ребенок (имярек) к верху расти» (То же, л. 46). В общем и целом мотивы и сюжеты, связанные с приговорами на обливание детей водой в бане, достаточно подробно рассмотрены в уже упоминавшейся работе С. М. Лойтер ).

В возрасте пяти-шести лет у детей молочные зубы начинали сменяться постоянными. Когда выпадал молочный зуб, его надо было принести домой, бросить в щель между стеной и печью (или же на колпак печи) и сказать: «Вот тебе, мышка, зуб репный, а мне дай костяной» ). Верили, что выбрасывание молочного зуба в помойное ведро приводит к тому, что все выросшие потом постоянные зубы очень рано сгнивают и выпадают. Считалось также, что чем позднее молочные зубы сменятся постоянными, тем дольше они сохранятся у взрослого человека. В целом же процессу смены молочных зубов постоянными зубами сакрального значения, подобного прорезанию самого первого зуба у младенца, водлозеры не придавали.

В избе и на улице за ребятами младшего возраста постоянно требовался присмотр, чтобы они чего-нибудь не натворили по недомыслию, не причинили друг другу и себе ран и ушибов, не подожгли дом и другие хозяйственные строения. Опасность представляли даже передвиженья, когда мать или бабушка управлялась у печи с приготовлением пищи. Дети могли сунуться под ноги взрослым или толкнуть их, когда на ухвате находился чугунок с кипящим супом или горячим картофелем, и получить в результате сильный ожог. Чтобы избежать этого, стряпать старались, пока дети спят. Днем, убирая избу, детей в возрасте до трех лет мать сажала на шесток русской печи, чтобы все время были на виду, а более взрослых загоняла на печь или на полати На улице в летнее время ребятня младшего детского возраста следовала за своей нянькой («пестуньей»), как нитка за иголкой.

В старину из-за занятости матери на разных крестьянских работах за младенцем часто присматривали немощные старики и старухи или постоянно хлопочущая у печи свекровь. В малых семьях обязанность нянчить («нянкать» или «пестить») младших детей выпадала обычно старшей сестре. Наши информанты утверждают, что семилетней девочке порой приходилось нянчить сразу двоих или троих младших братьев и сестер . Изредка роль няньки исполняли местные или пришлые нищенки. В деревню Луза на средней Илексе нищенка по прозвищу Названишна (выдающаяся сказочница) пришла во времена НЭПа, да так и прожила то в одном, то в другом доме всю оставшуюся жизнь ). Именно женщин, подобных Названишне, имел в виду К. В. Чистов, когда писал о «мирских нянях» Русского Севера ). Малолетние няньки и нищенки работали не за деньги, а за одежду и еду в доме, где им приходилось нянчить маленьких детей.

До трехлетнего возраста детей приходилось чем-нибудь занимать: таскать на руках, качать на ноге, играть «в ладушки» (под считалку «Ладушки, ладушки…»), пересчитывать детям пальцы под стихи про «сороку-воровку», смешить их пальчиком или гримасами и т. д. ). Обычной была игра под речитатив: «Ехали, ехали, в яму попали». При словах «в яму попали» дитя резко опускали вниз, вызывая тем у него смех. С 1950-х гг. точно так же играли под «пестушку» (термин И. И. Набоковой – Набокова, 2009): «Сидели два медведя на ломаном суку. Раз “Ку-ку”, два “Ку-ку”, оба шлепнулись в муку». Мальчиков смешили потешкой: «Лес (касались волос), поляна (касались лба), бугор (касались носа), яма (касались рта), пуп и живот» (касались пупа и живота), «а здесь барин живет» (касались полового органа мальчика). Такая же игра с девочками завершалась словами «а здесь барыня живет». Пестушки младшего детского возраста с тех пор, похоже, нисколько не изменились. Традиция, связанная с пестушками Водлозерья, неплохо исследована в статье И. И. Набоковой (Набокова, 2009).

За игрой детей младшего возраста с кошкой или с собакой на улице тоже приходилось следить, чтобы животное не покусало, не поцарапало ребенка. Летом деревенские дети любили кататься на баранах, с появлением в Водлозерье после Великой Отечественной войны «бодучих» коз – дразнить их ), что также было не безопасно. Игрушек специально для детей младшего возраста не было. Иногда им доставались тряпичные куклы или глиняные игрушки старших детей. Из глины дети лепили («тяпали») маленькие чашки и блюдца, чайники, коров и овец (ФА ИЯЛИ, № 3295/21), затем высушивали фигурки в тени под руководством старших сестер или соседских девочек. Из глины стряпали игрушечные пироги и т. п.

Примерно с пяти лет дети начинали сами себе находить игры и занятия. Обычно бегали друг за дружкой по дому, играя в жмурки («имушки») или пятнашки («ляпы»), поднимая при этом страшный шум . В этом же возрасте дети обычно играли «в волка и гусей» ). Кто-нибудь заводил: «Гуси, гуси, га-га-га, есть хотите? Да, да, да», – и звал группу «гусей» к себе. Когда те бежали к другой стене избы, выскакивал водящий («волк») и ловил кого-нибудь из «гусей». Близка к только что приведенной была игра в «имушки» под считалку о Яше: «Сиди, сиди, Яша, ты забава наша, погрызи орешки для своей потешки. Руки накрест положи, да нам правду расскажи. Один, два, три, беги!» Все разбегались, а «Яша» (водящий) ловил убегающих детей (То же, л. 101). Насколько игры с «Яшей» и «гусями и волком» были традиционны для Водлозерья, автор судить не берется. Похоже, что это достаточно поздний этнографический материал. Довольно шумными были игры в прятки («окутки») в доме. Считалка («корялка») для детей этого возраста была следующей: «В нашей маленькой избушке кто-то сильно заикал (вариант – нафунял). Раз, два, три, это будешь ты» ). Тот, на ком кончалась считалка, обычно и водил. Прятаться надо было очень быстро, поскольку водящий, встав в угол, открывал глаза и начинал искать сразу после завершения другой короткой считалки. Звучала она так: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват» пятилетнего возраста детей надолго можно было занять загадыванием загадок, выучиванием скороговорок. Дети, участвуя в развлечениях подобного рода, вели себя тихо. Загадки, детские потешки, пословицы и скороговорки водлозеров никто, кроме И. И. Набоковой, еще серьезно не собирал. А материал этот должен быть достаточно обширен, если судить по смежным районам с русским населением). Здесь можно сослаться также и на записи Е. В. Ржановской из Заонежья ). Водлозерских же сказок нашими предшественниками было собрано предостаточно. Особенно ныне покойной исследовательницей Т. И. Сенькиной ). Сказки эти еще ждут своего опубликования.

Рассказывание сказок ребятам младшего возраста летними вечерами могло принимать характер общественного развлечения. В избу, где жила хорошая сказочница, родители или пестуньи приводили едва ли не всех маленьких детей деревни. Старшие дети с разрешения взрослых приходили одни. Сказки зачастую были очень долгими. Не все дети, наслушавшись сказок, были способны уйти домой собственными ножками. Тех, кто засыпал под сказку, несли домой на руках. Иногда чужих детей в доме сказочницы с разрешения родителей укладывали спать на пол вместе с детьми хозяев. В Куганаволоке в 1920–1940-х гг. лучшей исполнительницей сказок для детей считалась старушка по прозвищу Ермониха
Игры, в которые маленькие дети играли в избе, с приходом тепла перемещались на улицу. Там к ним добавлялись новые. Например, игра «в оленей и медведя» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 96). Водящий («медведь») прятался недалеко от дома за какой-нибудь камень или высокую кочку, а группа «оленей» двигалась в его сторону, не зная, где он спрятался, и пела песенку: «У медведя на бору грибы, ягоды беру». При этом «олени» пригибались к земле и пощипывали травку, имитируя слова песни «грибы, ягоды беру». «Медведь» выскакивал из-за своего укрытия с рычанием и бросался ловить «оленей», которые с визгом разбегались. Подражание поведению животных говорит о том, что к водлозерам эта игра пришла из глубокой древности. Улица, в отличие от избы, давала больше возможностей для игр и просто подвижного поведения. В игру превращалось даже бегание около дома. Особенно, когда оно сопровождалось скаканьем верхом на палке, имитирующей настоящего коня, или распеванием детских песенок. Девочки нередко распевали: «Тики, тики, тикалочки, едет Ваня на палочке. Маша едет в тележке, щелкает орешки». Во время беганья и прыганья около дома водлозерские дети пели и многие другие песни, но они нами не зафиксированы. Приведем здесь одну дразнилку. Ее пели детям, которые, ушибив ногу, начинали хромать видимому, у всех русских в Обонежье она звучала одинаково: «Баба-яга, костяная нога, с печки упала, ногу сломала, пошла косить, а нога висит». Спев дразнилку, дети бросались врассыпную. За обиженного ребенка обычно вступался кто-нибудь из старших, успокаивал, и обида быстро забывалась. Этические нормы Водлозерья были таковы, что эту песенку дети могли петь друг дружке, но только не в отношении взрослых людей в деревне. Мальчики в отсутствие взрослых иногда пели «хулиганские» песни. Например: «Гром гремит, земля трясется, поп на курице несется. Попадья за ним пешком, жопу чешет гребешком» ), – рискуя при этом получить нагоняй, если это услышат старшие.

Следует отметить, что использование ненормативной лексики детьми и подростками в Водлозерье, в отличие, например, от Заонежья, решительно пресекалось со стороны взрослых. Специфическим детским ругательным жестом или дразнилкой в Водлозерье было показывание «копков» – скрещенных под прямым углом пальцев обоих ладоней, развернутых к тому, кого дразнят, тыльной стороной ). Взрослые наказывали детей за эти жесты, как за ругань. Возможно, что этот жест имитировал решетку тюремной камеры, означал слово «услонец», как в Водлозерье конца XIX – начала XX в. называли политических ссыльных. Дети могли дразнить друг друга уличными кличками, заменявшими в деревенской повседневности фамилии. Впрочем, таковые в Водлозерье имелись далеко не у каждой семьи. Иногда дразнилки были производными от действительных фамилий. Например, маленьких Логиновых дразнили «Логой-сапогой» или «Логой-берлогой» и т. п. Иногда старшие детки с попустительства няни дразнили маленьких до слез, до эмоционального взрыва. Со стороны, наверное, забавно было смотреть, как дитя, бросаясь на своих обидчиков с криком «Убью!», волочет за собой самоварную трубу или кочергу, которую не в силах поднять даже двумя руками. Иногда ребенок гнался за обидчиками, обув на ногу отцовский сапог или дедов валенок. Для тех, кто убегал, это была игра, а для их оппонента в момент погони – самый что ни на есть настоящий конфликт. Он завершался, когда нянька или кто-нибудь из взрослых прекращал издевательство над маленьким, успокаивал его, гладя по головке. В скором времени игры снова входили в свое привычное русло. В крайнем случае обиженный ребенок еще какое-то время дулся на обидчиков, говорил им, что еще встретится с ними на узенькой дорожке. Таким образом, в собственных глазах он как бы делал себя победителем в конфликте, разыгранном старшими с его участием. Специфическое «компенсированное» внутреннее состояние проигравшего, конечно, было менее комфортным, чем состояние победителя, но все же вполне приемлемым. Конфликт, разыгранный старшими детьми в отношении младшего ребенка, носил игровой характер. Наверное, конфликты такого рода можно назвать «игровыми конфликтами» младшего и старшего детского возраста.

Надо заметить, что дети Водлозерья были послушны своим родителям и старшему поколению в целом. Понятие «слушались», «были послушны» до настоящего времени здесь передают словом «кавали» ), имеющим, скорее всего, дославянское происхождение.

Летом дети младшего детского возраста самостоятельно играли с улитками и божьими коровками, когда находили их на улице . Улиткам пели закличку: «Улитка, улитка, высунь рога, дам пирога», – всегда радуясь, если желание исполнялось. Когда находили божью коровку, ее усаживали на тыльную сторону ладони и пели: «Божья коровка, лети на небеса. Там твои детки кушают конфетки, молочко попивают, тебя поджидают». Песенку повторяли, пока насекомое не улетало. Когда начинался теплый ливень, дети выбегали под дождь, бегали по траве и лужам и пели: «Дождик, дождик, поливай, чтобы лучше урожай. Дождик, дождик, пуще лей. На меня не налей» . Мифопоэтические истоки «закликания» дождя в традиционном детском фольклоре русских

Игры

Посмотреть скрытый текст
Ребенку, которому исполнялось семь лет, именин не устраивали. Однако, отпарывая ладанку от крестика и вынимая из нее кусок высушенной пуповины, мать объясняла ребенку, что он уже достаточно взрослый, чтобы развязать завязанный ею когда-то узелок на его пуповине и начать помогать родителям в заботах о младших детях. Развязанную пуповину потом хранили в сундуке матери с пуповинами других братьев и сестер. Как с пуповинами поступали, если ребенок умирал, автору достоверно выяснить не удалось. Известно лишь, что пуповина в таких случаях изымалась, в сундуке больше не хранилась.

Вечером того же дня, когда развязывалась пуповина, ребенку показывали три прядки его волос, срезанных при пострижении по достижению года. Затем эти волосы мать сжигала в печи. Разъединение ребенка с высушенной пуповиной и сжигание младенческих волос на ритуальном уровне означало окончательный разрыв с фактом рождения, преодоление очередного «переходного» состояния в жизни человека.

С семи лет серьезные изменения происходили в обязанностях детей по отношению к труду. Девочки, достигнув семилетнего возраста, становились няньками своих младших братьев и сестер. Даже богатые водлозеры и местные священники нанимали таких девочек няньками своих детей . Те из них, кто нянчил детей священников либо петрозаводских мещан, даже имели кое-какой денежный заработок ). У чужих ли людей, в родительском ли доме, на малолетнюю няньку ложилась полная ответственность за проступки подопечных. Именно ее принято было наказывать, чтобы ни натворили порученные ее попечению детки. Если маленькую няньку наказывали слишком часто, да еще и незаслуженно, либо возвращали домой без платы за труд (мол, заработок она проела на хозяйских хлебах и на предоставляемой ей в чужом доме одежде), она могла впасть на время в состояние, именуемое в психологии «фрустрацией». (Фрустрация – состояние психологического расстройства от неудачи, расцениваемой как тяжелое личное поражение в конфликте без возможности воздействия на соперника.) Положение девочки-няньки в традиционной крестьянской семье лучше всего описывает старинная пословица: «Нет ничего хуже, чем быть старшей сестрой да младшей снохой». Все упреки и обвинения прими, а обиду высказать некому даже в родной семье. Впрочем, работа нянек считалась наиболее легко выполнимой в крестьянском быту, не требующей выдающихся физических и умственных способностей. Об этом можно судить хотя бы по выкрикам играющих детей после неудачного броска мячом или битой из выгодного положения. В подобных случаях дети неизменно кричали: «Не можешь бить, так шел (шла бы) в няньки!»

В старину с семи лет все девочки должны были учиться прясть. Незамысловатую прялку-копанку изготовлял для дочери отец, дядя или крестный отец. Семилетние мальчики считались уже достаточно взрослыми, чтобы в посевную страду самостоятельно боронить посевы (АНПВ, № 2/74, л. 52). С этого возраста родители не только начинали отпускать детей ловить рыбу удочкой с берега без надзора взрослых, но и переставали привязывать веревкой к носу лодки, когда брали в открытое озеро. В семьях профессиональных охотников мальчик получал возможность сделать первый в жизни выстрел по настоящей цели (обычно по боровой птице), а иногда даже получал в подарок первое свое старенькое ружье ). Правда, охотиться он мог только поблизости от деревни вдоль основных тропинок, ведущих в знакомые ему отцовские угодья. С семилетнего возраста мальчики и девочки считались уже достаточно выносливыми, чтобы старшие братья и сестры могли их брать с собой в лес для сбора ягод и грибов. Вклад детей в запасание «даров леса» впрок отныне становился нормативно-обязательным.

Летом до конца июля любой выход в лес, даже около деревни, был чреват опасностью. Чтобы избежать укусов клещей («загошек»), произносили заговор, который иногда объединялся с заговором от змей: «Идем мы в лес, змеи в воду, клещ на лес, (вариант – “гады под колоду, идите в воду” – ). Когда дети обнаруживали на себе впившегося клеща, в панику они не впадали, а спешили к родителям. Если клещ впивался не слишком глубоко, взрослые вырывали насекомое, захватив петлей из нитки за заднюю часть тела. Иногда, чтобы не причинять детям боль, намазывали место укуса и заднюю часть тела клеща растительным маслом или керосином . Через какое-то время после этого клещ сам покидал место укуса. Имелся и быстрый способ удаления клещей – горячий уголек на краткое мгновение (чтобы паразит сразу не погиб) прикладывали к торчащей наружу части клеща, который, получив ожог, очень быстро покидал рану.

Некоторым подросткам вплоть до 1950-х гг. были известны заговоры от укуса змей. Пожилые информанты говорят, что в их молодости заговоров от змей было много. Были заговоры для того, чтобы обездвижить змей, вылечиться после их укуса, отогнать змей, когда малину собираешь, и др. ). Какая-то часть заговоров от змей была связана с верой в чудодейственные возможности «синего камня», т. е. сланца голубоватого оттенка. На такой камень следовало запрыгнуть сразу после укуса змеи, чтобы не умереть от ее яда. И сейчас еще человеку язвительному на его замечания водлозеры отвечают: «Синий камень тебе в рот» ). По мнению финской исследовательницы А. Алквист, «синий камень» в русских верованиях и заговорах тесно связан с «Алатырь-камнем», культ которого восходит к поклонению Велесу (Алквист, 1995, с. 17–19). Возможно, она права, указывая, что в алтарной части некоторых церквей лежали каменные валуны, объекты языческого поклонения дохристианской эпохи. Имело место нечто подобное и в Обонежье. Часовня деревни Кюршево на Вытегорском берегу Онежского озера была возведена над полированным неолитическим способом валуном, который сейчас экспонируется Краеведческим музеем Вытегры. На этом камне, по христианской легенде, первоапостол Андрей Первозванный переправился некогда через Онежское озеро. На факт поклонения «синим камням» в Водлозерье указывает и Н. В. Червякова (Червякова, 2001, с. 285). После переселения основной части водлозеров в Куганаволок и другие деревни, где змей не было, заговоры «от змей» забылись за ненадобностью. Если случался укус, змею тут же убивали, мазали ее кровью место укуса, а после этого спешно возвращались в деревню, где местные знахарки могли оказать какую-то помощь.

На суеверно-магическом уровне водлозеры различали два типа змей: просто «змеи» и «гады». Внешне они неразличимы. Но «змеи», в отличие от «гадов», считались крайне опасными и очень злыми. «Змея» в народных воззрениях представлялась как единственный из всего животного мира бескомпромиссный антагонист человека, с которым люди пребывают в постоянном конфликте. «Змеям» приписывалась невероятная злобность, заставляющая их рожать детенышей с дерева, чтобы собственные детки не ужалили родную мать (АВНП, № 2/77, л. 9). Поэтому при каждом удобном случае (сплетенных в клубок змей водлозеры беспокоить опасались) компании детей и подростков уничтожали всех змей на своем пути. Ударами прутиков пресмыкающимся отсекали голову от туловища, а мертвых змей ущемляли за хвост в расщепе палки и подвешивали вниз головой, «чтобы не ожили» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 35). Запрет на уничтожение змей касался лишь женщин, имеющих маленьких детей. Опасались, что супруг или супруга убитой «змеи» по следу женщины приползет в деревню и отомстит, покусав ее детей, пока они спят в постели (Червякова, 2001, с. 284).

Играя, дети иногда тревожили ос в гнезде. При угрозе укуса скороговоркой произносили заговор: «Осы вы осы, длинные носы, не клюйте меня, а клюйте себя» или «Осы вы осы, железные носы, не клюйте меня, а клюйте осину, сухую деревину» ). В мальчишеской среде бытовал заговор с неприличным содержанием: «Осы вы осы, медные носы, сидите в гнезде, как х… в п…» . Правда, толку от него не было никакого. По мнению наших информантов, то ли в нем были «слова не те», то ли проговорить его и не засмеяться (что при произнесении заговоров и осуществлении магических обрядов совершенно недопустимо) никому не удавалось. При использовании такого «заговора» укусов доставалось в несколько раз больше, если бы вообще ничего не говорилось.

Знали дети и заговор, чтобы злые собаки не напали: «Собаки, вы родились слепые и немые, и будьте слепые и немые» (Там же, д. 628, л. 103). Бытовал в среде детей старшего детского возраста и специфически детский «заговор» на утоление боли. Среди современных мужчин его вспомнили, по крайней мере, три информанта. Звучал он так: «У Пети болит, у Вовы болит, болит у волка холка, у зайца – яйца, у лисицы – пиздица, а у нашего (имярек) ничего не болит. Тьфу, аминь» (Там же, д. 720, л. 51). Один из информантов рассказал, что «лечил» этим заговором в свое время даже водлозерских старух в больнице Пудожа. Бабули за это ему давали конфеты, но просили подержать какое-то время обе ладошки на больном месте.

Болезней, специфических для старшего детского возраста, практически не было. С некоторой долей условности к ним можно отнести появление на пальцах бородавок. Верили, что ребенок их получает от контакта с лягушкой или жабой. Имелось два способа лечения бородавок (Там же, д. 628, л. 28). Один из них состоял в намазывании бородавок на ночь кровью от регул. Правда, считалось, что кровь эта помогает всем, кроме женщины или девушки, у которой взята. При использовании второго способа бородавку обвязывали шерстяной ниткой на узелок на пару минут, потом закапывали эту нитку в навоз. Когда нитка сгниет, тогда и бородавки пропадут. Регулами лечили также рожу детей и взрослых, а при их отсутствии обтирали тряпкой стол после еды, натирали бородавку или рожистое покраснение, после чего тряпку выбрасывали на перекресток дорог (То же, л. 98).

В старшем детском возрасте в ссорах отношения между мальчиками начинали выясняться на основе физической силы. Принцип «Языком как хошь, а руками не трожь» продолжал действовать только среди девочек. Отношения выяснялись обычно между сверстниками или братьями-погодками. До кулачного поединка дело доходило редко. Обычно ребята боролись друг с другом: кого повалили на обе лопатки, тот и проиграл. Сверстники при этом кричали: «Лежачего не бьют!» В крайнем случае мальчишки дрались до первого синяка, до разбитой губы или носа. Иногда победитель, желая продемонстрировать свое превосходство, гнался за побежденным. Но стоило тому добежать до родного крыльца, как он оборачивался и с новыми силами бросался на обидчика. Впрочем, такое отмечалось по всей России. Драку детей на кулачках в Водлозерье легко прекращал грозный окрик любого из взрослых или угроза старух рассказать родителям, «чем это они тут занимаются». Столкновения мальчишек друг с другом на основе физической силы устанавливали между ними иерархию лидерства. Для данного возраста также был характерен уход проигравшего в состояние «компенсированного» сознания («Еще встретимся на узенькой дорожке»). Злопамятный мальчик, впрочем, вполне мог добиться лично для себя некой компенсации. Улучив удобный момент во время какой-нибудь игры, он ронял на землю или в снег своего обидчика, как бы невзначай ставя ему подножку. При этом громко заявлял, что сделал это нечаянно, а сам в это время внутренне ликовал, даже если ему приходилось удирать со всех ног от более сильного соперника.

Драку в старшем детском возрасте никак не назовешь «игровым конфликтом». Да и вряд ли стоит придумывать особое название или категорию для данного вида конфликтов. Драка, если в нее не привносится игровой элемент, остается всегда «дракой» – конфликтом, разрешаемым на основе открытого межличностного столкновения с применением физической силы.

Самыми ранними весенне-летними играми детей старшего возраста были качание на качелях, устраиваемых обычно на дверях, ведущих на второй этаж сарая, и прыгание попарно на доске, перекинутой через чурбак. Эти развлечения в старину носили ритуальный характер и разрешались лишь с Пасхи по Троицу. Ныне прыгание на доске и качание на качелях в качестве повседневной забавы старшего детского и подросткового возраста практикуется от схода до выпадения снега. Общественных качелей нет, взрослые мастерят их для детей из дерева, от чего они уже через десяток лет имеют вид предметов традиционной старины. Среди водлозерских детей, которые прыгают на доске через чурбак или качаются на качелях, сохранился один элемент суеверно-магического характера: если упадут, то, как бы сильно ни ушиблись, падают притворно еще раз. Верят, что неисполнение притворного легкого падения может привести к серьезному ушибу и даже увечью на качелях на следующий день (

При играх в пределах деревни и летнем купании дети старшего возраста уже не нуждались в присмотре взрослых. Купаясь в озере или реке, они уже не барахтались на мели у берега, не плавали, отталкиваясь одной ногой от дна, а делали небольшие заплывы «по-собачьи» туда, где ноги до дна уже не доставали. Купание в реке или озере они часто совмещали с игрой. Когда заходить приходилось в не слишком теплую воду, играли в «деда и бабу» ). Вся компания бралась за руки и, образовав круг, забредала в воду по пояс. Далее хором произносили считалку: «Баба сеяла муку и сказала старику: “Ку-ку”». Не разжимая рук, все приседали по горло в воду, после чего поднимались и продолжали говорить считалку: «Говорила баба деду не ходить на речку, не пугать овечку. Дед пошел на речку, испугал овечку». После этих слов все набирали воздух в легкие, хором кричали «Ку!» и ныряли с головой, расплываясь в разные стороны.

Со старшего детского возраста дети начинали приобщаться к играм, в которые играли потом подростками. В отличие от взрослых мужчин и молодежи, играть на улице они могли не только в праздничные и воскресные дни, но и в будни. Часто собирались на лужайках поиграть «в ножички», или «в зубарики» (То же, л. 24). В эту игру мальчишки играли повсюду примерно одинаково. Задача состояла в том, чтобы втыкать нож острием в землю из различных положений («с пальцев», «вилки», «рюмки», «расчески» и т. д.). Водлозерские «ножички» от тех, в которые играл автор перед школой в Вытегре, отличались лишь двумя правилами: заново игру начинал тот, «кто пролил рюмку» (у нас – кто не воткнул нож в броске через плечо), а клинышек-«зубарик» так вбивали в квадрат игрового поля (мы играли без квадрата), что проигравшему его даже найти было трудно, не то что вытащить зубами. По мнению В. Н. Топорова, данная игра имеет глубокие мифо-ритуальные корни (Топоров, 1998).

Дети старшего возраста летом играли также в прятки. Эта игра будет описана среди развлечений подростков, более характерных для их возраста. Играть в лапту и городки дети старшего возраста тоже только учились. Период старшего детского возраста во многом был подготовкой для вступления в следующую возрастную категорию. Из игр, которыми водлозеры развлекали себя на сельских праздниках, детям старшего возраста доступна была только игра «в чижа» (. Для игры требовалось изготовить самого «чижа» – прямоугольный брусок с взаимно параллельными скосами на концах. При ударе палкой по нависающему над землей концу «чижа» брусок взлетал в воздух и пролетал какое-то расстояние над землей. Каждый игрок в каждой команде имел право нанести по «чижу» определенное число ударов, которое устанавливалось по взаимной договоренности. Задача состояла в том, чтобы другие ребята не поймали руками «чижа» в полете, при этом суметь от забитого в землю колышка угнать «чижа» дальше, чем все другие участники игры.

Повседневной игрой у водлозеров в летнее время была игра с «колокольней», т. е. с булавой, сплетенной из озерного тростника ). Внутри утолщенной части булавы имелся камень, что позволяло предугадывать поведение булавы в воздухе. Булаву кидали то вверх перед собой, то из-за спины и ловили. Простая игра с подкидыванием мяча в воздух среди детей старшего возраста уже считалась уделом малышни. Зато лепка из глины у девочек в этом возраста начинала серьезно отличаться от той, которой забавлялись младшие дети. Для изготовления игрушек использовали уже не красную глину, имеющуюся почти повсеместно, а белую, которую приходилось еще старательно поискать. Лепили лошадей, коров, петухов, солдат, «жениха и невесту». Игрушки раскрашивали (Там же, д. 338, л. 21). Возможно, в глубокую старину изготовление фигурок из белой глины на Водлозере было больше, чем забавой, и могло носить обрядовый характер. Каргопольские игрушки из обожженной глины и свистки в виде птиц до образования колхозов имели возможность приобретать только зажиточные семьи. Самодельным тряпичным куклам девочки шили наряды из лоскутков. Иногда разыгрывали свадьбы кукол. С наиболее затрепанными куклами играли «чапами» – подкидывали кукол воздух и ловили их одной или обеими руками (ФА ИЯЛИ, № 3295/21). Кукол, с которыми уже наигрались, могли подарить младшим сестрам, с самыми любимыми играли даже в подростковом возрасте.

Мальчики в норме не играли в кукол, не лепили игрушки из белой глины, а девочки при игре «в ножички», как правило, оставались лишь внешними наблюдателями и болельщиками. Таким образом, различия в играх между мальчиками и девочками в старшем детском возрасте уже начинали проявляться. Между тем в традиционной нательной одежде мальчиков и девочек различий не наблюдалось. Те и другие ходили в одинаковых рубашках, подпоясанных кушачками, а чаще веревочками ). Правда, мальчиков стригли «под горшок», а девочкам заплетали косу. Но если по причине сильного педикулеза (вшивости) девочке остригали волосы, то от мальчика ее отличить внешне было сложно. Различия в одежде между полами возникали с вхождением мальчиков и девочек в подростковый возраст. Штаны, точнее, подштанники из беленого холста мальчикам в крестьянских семьях шились, когда они входили в так называемый пубертатный возраст[13]. В России XIX в. детей отдавали в школу в возрасте девяти лет, и если родители отправляли сына учиться, он получал первые в своей жизни штаны. Первые церковно-приходские школы на Водлозере открылись лишь в середине 1870-х гг. Ходить в школу тогда начинали в декабре, а это требовало обеспечения ребенка также сапогами. В бедняцких семьях сапоги и овчинный тулуп справляли лишь в подростковом возрасте, когда мальчики начинали участвовать в зимней заготовке леса. Так что посещать школу детям из бедных семей почти не доводилось, что нередко приводило к конфликтным взаимоотношениям их родителей с местными учителями.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.


Последний раз редактировалось wetrust 12 янв 2019, 10:17, всего редактировалось 1 раз.
Вернуться к началу
 
Олмаз
 Заголовок сообщения: Re: Можно ли называть детей в честь родственников
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 10:09 
Кудесница
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 28 ноя 2013, 14:28
Предыдущее посещение: Сегодня, 15:34
Сообщения: 25069
Знак Зодиака:
Козерог
Откуда: Магіла Льва... Беларусь
wetrust, конечно спасибо за представленный материал :handshake:
Но, как бы он не в тему первого поста :pardon:
Давайте откроем новую тему, и я перенесу Ваши 4 сообщения туда?

_________________
Не проклинай тьму - зажги хоть одну свечу!
Изображение
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 10:34 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Рассмотрим комплекс запретов и предписаний, которые взрослые заставляли соблюдать детей. Касались они, в частности, ритуального регулирования детности будущей семьи. Многодетность, особенно в малой семье, часто становилась тяжким бременем. Впрочем, бездетность тоже не приветствовалась. Опасаясь спровоцировать излишнюю многодетность, водлозеры всегда останавливали ребёнка, если тот пытался в избе обежать вокруг стола, особенно если за столом сидели люди и на столе были хлеб или другая еда. Все это ассоциировалось с «полным застольем», с большим числом едоков за столом. Детям так и говорили: «Не обходи вокруг стола, а то полное застолье детей в твоем доме будет»
В наше время старухи тоже не обходят стол вокруг, чтобы им не подкинули на воспитание «полное застолье» малолетних детей. Имелся еще запрет, нарушение которого, по поверьям, приводило к многодетности. Девочкам говорили: «Не качай зыбку пустой, а то когда-нибудь сразу пятерых деток принесешь», а молодых мам предупреждали: «Не качай пустой зыбки, а то еще одно дитя накачаешь»
Запрет был направлен на предотвращение рождений женщиной двоен, троен и большого числа детей одновременно. В наше время не качают пустыми не только детские качалки, но и детские коляски.

Спровоцировать бездетность тоже опасались. Об этом свидетельствует приговор, произносимый девушками в старину каждый раз при расчесывании волос: «Расти коса до пояса, расти коса до пят, принеси мне, косынька, детушек-ребят»
Во избежание бездетности детям и подросткам обоего пола запрещали забирать из гнезд яйца куропаток, уток и других диких птиц, откладывающих в гнездо помногу яиц. Считалось, что за разорение гнезд таких птиц наказывает сама Богородица (), которая в народных представлениях выступала покровительницей чадородия. Если случалось, что дети приносили яйца этих птиц в деревню, взрослые им говорили: «Отнеси обратно в гнездо, иначе и твоих деток потом унесут» ). Но яйца, например, чаек были вне запрета. В старину даже существовал своеобразный детский и подростковый промысел по сбору чаячьих яиц во время массовой кладки

В отношении лягушек и жаб, плодовитость которых была общеизвестна, тоже соблюдался запрет. Мамы детям говорили: «Не бросайте камни и коряги в лягушек и жаб, когда они свадьбы справляют, а то сами когда-нибудь уродов родите» . Этот запрет может служить одним из подтверждений выводов Д. А. Баранова и Е. Л. Мадлевской о связи деторождения с представлениями о магической символике лягушки/жабы ). В целом можно утверждать, что отношение к жабам и лягушкам у водлозеров было положительным. В подтверждение этой мысли приведем одно водлозерское суеверие: «Если хочешь быть богатым, поцелуй на Пасху жабу в бане» .

Известно, что лягушка в глубокой древности входила в число мифологических животных солнечного пантеона. Поморы Терского берега считали, что солнце состоит из кусочков лягушки . В экспозиции краеведческого музея города Вытегры имеется вышитое полотенце с весьма показательной сюжетной вышивкой. В верхней части закрайка вышиты желтыми нитками два солярных круга, в средней части – летящая головой вниз зеленая «лягушка», расшитая характерными для мифологических существ пятнами и крестами, в нижней – зеленое поле с тремя голубыми озерами. Сюжет этот – явное переживание некого мифа или предания о прыжке с небес на землю космологической лягушки. Здесь же можно вспомнить народные предания о том, что нынешние лягушки на земле – это «бывалошные люди», погибшие после Всемирного потопа, после нового Потопа лягушки снова станут людьми, а люди – лягушками ). С. В. Максимов тоже зафиксировал в свое время на Русском Севере поверье, что лягушки произошли от женщин, не почитавших Пятницу, за что и были обращены в это земноводное существо ). В таком контексте вполне понятен запрет детям убивать лягушек: «Не убивай лягушек, а то мать умрет».

Древний обычай запрещал мужу избивать и проклинать жену, когда она была беременной. Считалось, что эти действия обязательно отразятся на не родившемся еще ребенке. Рассказывая это, водлозеры ссылаются на реальный прецедент, имевший место в деревне Пильмасозеро . Некий мужчина, будучи человеком неуравновешенным, часто избивал свою жену в пору ее беременности. При этом он проклинал и ее, и еще не родившегося ребенка. В результате нескольких детей жена родила мертвыми, а единственный, родившийся живым, был исключительно похож на существо, которое в Водлозерье именуют «обменёнышем» . Ребенок проплакал месяц и умер. Одиозное поведение в семье, на которое не могли повлиять ни родственники, ни соседи, сделало этого мужчину своеобразным отщепенцем в деревне. Его не звали на праздники в соседние деревни, да и родня в деревне его не привечала. А ведь через участие в общинных и семейных торжествах постоянно подтверждалась и экспонировалась принадлежность личности к семье и сельской общине. Воздействие общественного мнения оказалось в данном случае бессильным, но такого человека крестьянское общество практически отторгло.

Традиционный запрет проклинать беременную женщину распространялся не только на мужей, но на всех без исключения селян. В отношении беременных запрещалось кому-либо осуществлять ритуалы порчи. По поверьям, вред в таких случаях причинялся не столько женщине, сколько ее плоду, а это считалось «грехом неотмоленным», более тяжким, чем убийство родителей (. Водлозеры верили, что плод в чреве матери пребывает под охраной Богородицы, самой главной предстательницы и заступницы за грехи людей перед сыном ее Иисусом Христом. От конфликтов с беременной женщиной в крестьянской деревне воздерживались даже колдуны. Присутствие в семье или общественном месте беременной женщины, за которой незримо маячила судьба еще не родившегося младенца, в традиционном обществе нередко предотвращала вспыхивание межличностной неприязни и громких скандалов.

Игры
Посмотреть скрытый текст
В 1940–1950-х гг. 11–12 летние мальчики и девочки без сопровождения взрослых привычно преодолевали 25-километровый путь на весельной лодке от деревни Варишпелда до Куганаволока и обратно, сменяясь на веслах через две версты, как это было принято у взрослых ). Девочек 11–12 лет, обладающих хорошо развитым чувством равновесия, привлекали к сплаву бревен кошелями по Водлозеру, как бы сейчас сказали, в силу производственной необходимости. В обязанность девочек входило крутить ногами съемное бревно барабана ворота с намотанным на него канатом, чтобы раскрутить канат полностью у места опускания на дно очередного якоря. Мальчики, а также взрослые выполнять такую работу не могли, поскольку теряли равновесие среди волн на вращающемся под ногами бревне, падали с бревна в озеро. Способность сохранять равновесие на бревне в озере без багра в руках, как утверждают водлозеры, девочки быстро теряли и не могли привлекаться к такой работе более двух-трех лет )х подростков, явно противоречат приведенной выше цитате из работы супругов Волковых.

Подростки в деревнях, бывая свободными, обычно брали на себя обязанность помогать детям. Они самостоятельно делали деревянные тележки или тачки с деревянными колесами и сами катали в них младших детей. В тележку помещался один ребенок, в тачку – от одного до трех ). Когда подростки развлекались хождением на ходулях, собирались дети. Они тоже пробовали себя в умении передвигаться на ходулях, выслушивали наставления старших, но сохранять равновесие пока еще были не способны. Примерно так же передавались другие специфические возрастные навыки и умения от подростков детям. В небольших деревнях такого рода трансмиссия была более распространенной, чем в многолюдных, где младшие больше подражали старшим, чем перенимали опыт в совместной специфически детской и подростковой деятельности. Поэтому, в частности, в малых деревнях (в Кевасалме и Бостилово) традиционные игры и детский фольклор просуществовали дольше, чем в многолюдном Куганаволоке.«Вышли мыши как-то раз, посмотреть, который час. Раз, два, три, четыре, дружно дернули за гири. Вдруг раздался страшный звон, побежали мы
"Окутки" - это прятки , Для игры «лаской» требовалось изготовить деревянную биту и собственно «ласку» – заостренный колышек . Водящий старался далеко не отходить от биты и «ласки», но найти он был обязан всех играющих. Если кто-то из спрятавшихся незаметно подкрадывался к бите и «ласке», он забивал «ласку» в землю, спасая тем самым всех, кого уже нашел водящий. Все они могли снова пойти прятаться, а водящий отворачивался к стене и снова считал до условленной цифры. В игре в «куликово» игроки делились на две команды: «куликов» и «охотников» . Команда «куликов» пряталась, а команда «охотников» их сообща разыскивала. Потом команды менялись местами. Для игры в «куликово» требовалось собрать игроков всей деревни, тогда как «окуткой» и «лаской» могли играть дети и подростки из двух-трех домов.
Мячи в старину плели из бересты ). Одной из наиболее древних игр с мячом была, по-видимому, игра «в уток и охотников» ). Для нее дети и подростки делились на две команды, после чего расчерчивали игровое поле, имевшее вид прямоугольника. В средней части поля двумя прямыми параллельными линиями отмечалась «река» или «сало», т. е. пространство для перемещения «уток». «Охотники» располагались справа и слева от «реки», вооруженные одним мячом каждый. «Утки», разделившись на две группы, разом начинали бежать «по реке» навстречу друг другу через поле. Охотники старались попасть в них мячами во время движения. «Утка», в которую попал мяч, выходила из игры. Команды менялись ролями, когда все «утки» оказывались выбитыми удачными бросками мячей.

С помощью берестяного мяча производилась также игра «в круги», . В 1950–1960-е гг. ее также именовали игрой «в капустку»). Для этой игры на открытой площадке на расстоянии 6–8 метров друг от друга чертились палочкой по земле 4–6 кругов. В начале игры все игроки, кроме водящего, собирались внутри одного круга. Сговорившись, дружно бежали занимать другие круги. Водящий в тот момент, когда все бежали врассыпную, должен был попасть в кого-либо мячиком. При промахе, пока водящий не успел дотянуться до мяча своей рукой, мяч разрешалось отбить ногой в сторону от своего круга.

Менее подвижный характер носила игра «козлом» ). Водящий подкидывал вверх мяч, который все пытались поймать. Тот, кому это удавалось, начинал заводить игроков обманывающими движениями. Когда мяч взлетал вверх, все должны были бросаться его ловить; если же мяч оставался в руке, все должны были оставаться неподвижными. Тот, кто двигался, когда надо было стоять на месте, становился «козлом». Он должен был рассмешить игроков любым доступным ему способом (скорчить гримасу, спеть что-либо и т. д.). Когда это ему удавалось, он сам начинал подкидывать мяч.

В 1960-е гг. игру «козлом» сменила более жесткая игра «хали-хало» . В нее для куража подростки приглашали детей старшего детского возраста. Один из участников, обычно заводила детских игр, подкидывал мяч в воздух, младшие участники игры, как правило, разбегались в разные стороны, а кто-то из старших старался поймать его. Поймав, кричал: «Стой!» В того, кто оказывался ближе всех к нему, он, отступив на три шага, с силой метал мяч. Удар арабским мячом бывал весьма чувствительным для младших участников игры. Арабские мячи даже тогда были большой редкостью. Их берегли, обладатель арабского мяча мог позволить себе капризничать по поводу принятия или непринятия участия в игре, а без такого мяча играть во многие игры было нельзя.

Лапта в Водлозерье называлась «хлоптой». Сюда она была занесена относительно поздно. Первым с этой игрой водлозеров познакомил сразу после революции 1917 г. помещик Синицын, проживавший тогда в деревне Пильмасозеро ). Тем не менее лапта очень быстро стала одним из главных праздничных развлечений мужской части населения во время праздников, приходящихся на летний период. В праздник к игре присоединялись даже девушки. Подростки играли в лапту чуть ли не каждый свободный вечер. Девочки-подростки в этой игре участвовали наравне с мальчишками. Игра в лапту у водлозеров сильно отличалась от одноименной игры, в которую доводилось играть автору в детстве[15]. Водлозерская лапта отдаленно напоминала американский бейсбол, но имела свои особенности. Играющие делились на две команды по жребию, который доставали из кепки или шапки, определяя, какой команде быть на подаче мяча, а какой быть в поле («в сале»). Команда подающих разыгрывала внутри себя право бросать мяч с помощью считалки «Аты-баты» (Там же, д. 628, л. 95). В Водлозерье считалка звучала так: «Аты-баты, шли солдаты, аты-баты, на базар. Аты-баты, что купили? Аты-баты, самовар. Аты-баты, сколько стоит? Аты-баты, три рубля. Аты-баты, кто заплатит? Аты-баты, это я». Тот, на ком кончалась считалка, бросал мяч, стараясь попасть на обычную круглую палку, которая водлозерам заменяла биту. Водящие ловили отбитый мяч и старались попасть им в игроков противников, пробегавших через охраняемое ими поле. Те, кому удавалось пробежать через «сало» до безопасной зоны («базы») и не быть «засаленными», снова подавали мяч, но очередь подающих уже устанавливалась по договоренности между ними, без считалки. Игра заканчивалась, когда удавалось «засалить» всех игроков подающей команды.

Летом играли в городки, называемые игрой «в рюхи» . «Рюхой» служил отпиленный от жерди кусок, толщиной 4–5 и высотой около 20 см. Игра «в рюхи» водлозеров была проще, чем аналогичная игра городского населения, поскольку в ней имелась лишь одна фигура. Называлась она «город» и представляла собой пять «рюх», выстроенных в ряд по переднему краю прочерченного по земле квадрата со сторонами метр на метр или на длину одной биты. Битами служили обрезки жерди длиною до метра с подтесанным с одной стороны концом, чтобы удобней было брать в руку. Игроки, разделившись на команды, определяли сначала, кому начинать игру. Для этого все поочередно (или только по одному из представителей каждой команды), встав спиной к черте, бросали биту через голову. Та команда, чья бита улетала дальше, начинала игру. Иногда, чтобы сделать игру веселее, игроки бросали биты, садясь верхом на других участников своей команды. Побеждали те, кому меньшим числом бросков удавалось выбить все «рюхи» из квадрата. Игра на этом не заканчивалась. Победители «гнали попа». Для этого одну «рюху» снова ставили на переднюю линию квадрата и бросали в нее битами. Задача состояла в том, чтобы отбить «рюху» как можно дальше. Та бита, которой не попадали по «попу», тут же исключалась из новой серии бросков. Так продолжалось до последнего промаха. «Попа», упавшего после очередного броска, могли ставить вертикально на том месте, где остановилась рюха, а могли оставлять лежа. Это зависело от предварительного уговора. Члены проигравшей команды, выстроившись друг за другом «паровозиком», сажали на свои плечи победителей и несли их на себе от «попа» до черты, с которой битами кидали в «рюхи» города.

При игре «в бабки» использовали бараньи и овечьи косточки с голяшек ног, а битой служил небольшой плоский камушек . Правил этой игры автор не записал. В бабки водлозеры играли команда на команду, а если команд собрать не могли, то пара на пару, редко – один на один.

В маленьких деревнях в летнее время по будням подростки любили заканчивать свои игры у крыльца того дома, в котором жил гармонист. Так его легче было уговорить выйти с инструментом на улицу. Слушали, как гармонист играет. Пока гармонист отдыхал, пели девушки. Когда и девушки переставали петь, дети, подростки и молодежь могли сыграть «в пуговки». Пуговицы на одежде каждого пришедшего на крыльцо пересчитывались сверху вниз под считалку: «Иван – болван, Соня – засоня, куколка, балетница, воображуля, сплетница». Игрок с одной пуговицей на одежде как бы получал имя «Иван», с двумя пуговицами – «болван» и т. д. по числу пуговиц. Если пуговиц было больше, чем слов в стишке, стишок начинали заново, проговаривали его, пока все не пересчитают. На крыльце чаще всего играли на угадывание спрятанных предметов . На пример, у водящего забирали поясок, а когда тот отворачивался, передавали поясок друг другу за спинами. По команде водящего все замирали, он оборачивался и пытался угадать, кто держит пояс. Если угадывал, водить начинал угаданный.

Для игры «в колечко» участники тоже садились на крыльцо. В одном из вариантов игры поднимали двух водящих, остальные складывали ладони вместе на своих коленях. Один из водящих под считалку «Колечко, колечко, выйди на крылечко» опускал кому-нибудь из них в ладони кольцо (чаще – обычный камушек) из своих рук, также сложенных ладошками вместе. Второй водящий поворачивался и пытался угадать, у кого «кольцо» (если угадывал, назначал «фант» – исполнение какого-либо задания). В другом варианте этой игры был один водящий, который назначал «фант» тому, в чьи ладони опускал «кольцо». Иногда эту игру звали игрой «в фанты». В этом случае водлозеры кольцо или камушек заменяли фантиком от конфеты.

Зимнии игры
Посмотреть скрытый текст
Для катания с гор в 1950-е гг. водлозерские подростки изобрели управляемые санки, в которых с горы съезжали стоя (Там же, д. 628, л. 92). Основною частью таких санок было широкое полено, затесанное с помощью топора снизу в виде полоза. Руль являл собой стойку, проходящую сквозь полоз. Сверху на руль прибивалась поперечина, с помощью которой управляли санками. Нижняя часть стойки спереди слегка заострялась, что и позволяло рулить в нужную сторону при съезжании с горы. Катание на санках с гор утратило ритуальную сущность в послевоенный период.

В хоккей в Водлозерье дети, подростки (и молодежь) начали играть в конце 1950-х – начале 1960-х гг. ). Клюшки вырезали из ивового ствола, комель которого рос под прямым углом к стволу дерева. Шайбой никогда не играли. Если не имели плетеного из веревок арабского мячика, играли мерзлым конским «катышом» («котелком») или еловой шишкой. Коньки, даже самодельные (с полозьями из коровьего голеностопа или из старинной косы-горбуши), имелись не у всех. Часть игроков бегали по льду в валенках. В наши дни в хоккей дети почти не играют, катание же на коньках остается довольно популярным.

С середины XX в. коренным образом сменились виды домашнего зимнего досуга подростков. Ребята стали собираться дома у тех, чьи родители смогли купить какие-нибудь настольные игры, вроде шашек, шахмат, домино или «колпачков». Дети мастерили из пустых спичечных коробков и катушек из-под ниток «поезда», «машинки», «тракторы». Тракторы могли передвигаться с помощью вставленной в катушку резинки, которую скручивали («заводили») карандашом. Тогда же появились самодельные игрушки, с помощью которых можно было создавать несложные шумовые эффекты. Чаще всего крутили на нитке деревянную ученическую линейку (создавался звук, как от буксующей машины) или пуговицу с двумя сквозными отверстиями (создавался жужжащий звук, а от скручивания и раскручивания нитки – иллюзия, будто она резиновая). Можно утверждать, что игры детей и подростков, начиная с середины XX в., стали более индивидуальными.

Досуг


Посмотреть скрытый текст
В конце 1950-х – 1970-х гг. среди школьников распространилась игра «в колдуна», в которую играли на школьных переменах круглый год. Водящий («колдун») или группа водящих догоняли всех прочих игроков и пятнали их рукой. Запятнанные игроки замирали на месте с разведенными в стороны руками на уровне плеч. Оставшиеся «не заколдованными» игроки имели право «расколдовать» своих товарищей, для чего им надо было подбежать к ним и хлопнуть своей ладонью по руке «заколдованного». Игра продолжалась, пока всех не «заколдуют». За школьную перемену успевали так сыграть от одного до трех раз.

Только мальчики-подростки играли «в подзатыльники». Водящий отворачивался, приложив правую руку, согнутую в локте, к своей щеке. Кто-нибудь из игроков ударял ладонью снизу по локтю и вместе со всеми другими вытягивал вперед руку, сжатую в кулак, с поднятым вверх большим пальцем. Водящий должен был угадать, кем был нанесен удар. Если он угадывал, то становился игроком, а угаданный заступал на его место. В школах игры с детьми и подростками проводились также пионервожатыми, которые черпали идеи из специальных журналов. Нашим информантам из тех игр мало что запомнилось, а сами игры не перешли в практику этнографии детства и подросткового возраста Водлозерья.

Игра в карты в старину считалась у водлозеров в чем-то «зазорной», а потому запретной для подростков и даже молодежи. В «подкидного дурака» подростки играли тайно, собравшись компаниями. Это сейчас дети начальных классов «режутся» за домашним столом в карты на глазах родителей и никто не делает им замечаний. В старину за карточную игру они обязательно бы поплатились тем, что выше обозначено как «назидательный конфликт». Подростки редко на него нарывались: сказывался накопленный жизненный опыт. В начале прошлого века открыто, при родителях, играть в карты дозволялось только после женитьбы ). К 1930 гг. запретность игры в карты понизилась до уровня холостой молодежи, а в 1980-х – до уровня дошкольника. Сама карточная игра перестала быть неким «вызовом» взрослой части деревенского сообщества, за счет которого ребенок пытался утвердиться в своей «взрослости» в собственных глазах.

В старину подростки могли самоутвердиться в своих глазах через своеобразный межвозрастной «игровой конфликт», затеваемый с кем-либо из юношей постарше и посильнее, чем они сами. Подростки, разгуливая компанией по деревне, громко запевали частушку, содержание которой могло быть хвалебным для кого-либо из старших парней и его семьи, но при небольшом изменении текста приобретало весьма обидное содержание. Приведем пример, как подростки деревни Луза вызывали на «игровой конфликт» юношу Медведева с фамильным прозвищем Ворон, отличавшегося, как и все его предки, исключительным усердием в работе. Сначала компания пела частушку из числа тех, которыми принято было величать на Рождество. Привычный текст звучал так:
Черный ворон, черный ворон,
Ворон, вороненочек,
Все поляны обкосил
Никола Медвежоночек.

При исполнении частушки ничего особенного не происходило. Но, как только слово «обкосил», заменялось на девиантное «обосрал», подростки разбегались в разные стороны. Тому, кого Никола догонял, доставалось тумаков по полной программе. Однако каждый раз как бы разыгрывалась лотерея: за кем из подростков он побежит и догонит ли? Потом было приятно вспомнить, что они задирали заведомо старшего и сильного и при этом с достоинством терпели весьма болезненные пинки и удары ). В результате повышалась самооценка группы и особенно того, кто, не сумев убежать, мужественно перенес боль и не запросил пощады.

Несколько слов о драках подросткового возраста. Правила их были теми же, что и в среде мальчиков детского возраста (см. раздел 2 главы 3). Вот только побежденный никогда не бежал к родному дому в поисках защиты. Физическую боль и унижение от поражения в драке в этом возрасте следовало переносить с достоинством, без слез и жалоб старшим братьям. Разница также заключалась в том, что зачинщик драки среди детей вполне мог заработать от родителя подзатыльник, а подросток – разве что легкий укор. Видимо, отец уже воспринимал его как более взрослую личность. Что касается самих участников подростковых драк, то в Водлозерье они врагами не становились, не сводили впоследствии счетов друг с дружкой в повторной драке.

Судьба традиционных детских и подростковых игр Водлозерья аналогична судьбе этих игр в России: игры, заимствованные из городов, особенно специфически «девчоночьи», большей частью сохранились, а старинные исчезли почти полностью. В Водлозерье в старинные игры перестали играть, быть может, позже, чем в других регионах страны – в конце 1980-х – начале 1990-х гг. Произошла унификация культуры детства и подросткового возраста. Ежегодно в трудовом и экологическом лагере «Калипсо» автор слышал от водлозерских детей стишки «обманки», «садистские стишки», рассказы «страшилки»[16] и «антистрашилки». Развитие современной детской мифологии Водлозерья протекает в общем русле развития данного явления в целом по России . Водлозерские девочки в эколого-просветительском детском лагере «Калипсо» на Колгострове показывали автору свои «девичьи альбомы», переписанные в альбомы «девичьи любовные рассказы». В девичьих играх последнего десятилетия автор слышал городские считалки вроде: «Со второго этажа полетели три ножа: красный, синий, голубой. Выбирай себе любой. Если выберешь ты красный, будешь девицей прекрасной…» и т. д. ). Не будет, наверное, ошибкой утверждение, что в Водлозерье в области детского школьного фольклора сложилась ситуация, аналогичная той, что зафиксирована в сборнике «Русский школьный фольклор» (Русский школьный фольклор, 1998). Ни одного оригинального садистского стишка, «страшного» рассказа или «антистрашилки», которых бы не было в учебном пособии «Современный школьный фольклор», изданном в Петрозаводске (Лойтер, Неелов, 1995), автор от детей на Водлозере не услышал.

Приведем сведения о способах вызова подростками духов, непривычных для традиционного пантеона низшей мифологии Водлозерья, а именно: духа Пиковой дамы, Белой дамы и «Матного ежика».

Чтобы вызвать «Матного ежика», нужно, как начнет смеркаться, нарисовать черным фломастером на трюмо или настенном зеркале дверцу (не менее 20 см высотой) с дверной ручкой, а от дверцы – ведущую вниз лестницу с 10 ступеньками. Потом надо сказать: «Матный ежик, покажись!» (вариант – приходи) ). А затем – смотреть на дверцу, не мигая, длительное время. По утверждению детей, дверь должна открыться, а в ней должна показаться черная точка, которая будет расти до размера 2 на 3 см. Это и есть «Матный ежик». Спускаясь, на каждой ступеньке он якобы произносит по четыре «ругательных» слова. Изображение надо стереть с зеркала прежде, чем «Матный ежик» достигнет десятой ступеньки. Делается это из-за опасений, что мифологический «ежик» перейдет в наш мир и станет преследовать того, кто его вызвал. Один наш информант утверждал, что однажды он уснул раньше, чем открылась нарисованная дверца, так что изображение с зеркала стереть вовремя не смог. На следующее утро ребенок получил нагоняй от родителей, которые ночью слышали доносящиеся из его комнаты ругательства. Родители, как он нам сказал, решили, что ребенок сам ругался во сне
Примерно так же подростки Водлозерья вызывают Пиковую даму, но дверцу и лесенку на зеркале рисуют красной губной помадой, а число ступенек рисуется любое (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 489, л. 26–27). Зовут к себе Пиковую даму после девяти часов вечера «заклинанием»: «Пиковая дама, приходи к нам» (вариант – ко мне). Ребята утверждают, что черная точка после выхода Пиковой дамы из открывшейся дверцы растет и превращается в маленькую старушонку в черном платье, с седыми кудрями и злым выражением лица. Пиковая дама якобы предсказывает судьбу всем, кто ее вызвал, но рисунок на зеркале надо стереть полотенцем раньше, чем она закончит свои речи и сможет выйти из зеркала. Верят, что в этом случае она губит тех, кто ее вызывал. Кроме того, должна соблюдаться еще одна предосторожность: тем, кто вызывал Пиковую даму, до наступления рассвета нельзя прикасаться к людям в своем доме (братьям, сестрам, родителям). Верят, что та часть тела человека, которого они невзначай коснутся, будет парализована и скоро усохнет. Если же они кого-нибудь обнимут обеими руками, тот, как считается, в скором времени погибнет в автокатастрофе, утонет или найдет другой вид скорой трагической смерти.

Вызов Белой дамы ) считается еще более опасным делом, чем вызов Пиковой дамы. Вызывают ее дети и подростки теми же действиями с губной помадой и зеркалом, в тот же период суток, но, прежде чем звать к себе Белую даму «заклинанием», привязывают на нитку конфету, обернутую в нарядный фантик, и привешивают к потолку, к зеркалу или к мебели. Считается, что Белая дама (в белом платье и с белыми волосами) тоже предсказывает судьбу, но заставить ее исчезнуть с помощью стирания изображения в зеркале невозможно. Можно лишь убежать из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Дверь никто не должен открывать до утра, иначе Белая дама задушит во сне всех обитателей дома. Считается, что Белая дама обязательно забирает подвешенную конфету – как плату за свою работу. Куда, по мнению детей и подростков, Белая дама исчезает из запертой комнаты к утру, никто объяснить не смог. Белую даму на Водлозере очень боятся. Ни одного подростка, который утверждал бы, что вызывал Белую даму лично, среди опрошенных водлозерских ребят автор не встретил.

Гадания о судьбе и о суженом для подростков в старину были запретными. В наше время запрет не соблюдают. Старинные способы молодежных гаданий ныне сохраняются большей частью именно в подростковой среде. Удалось записать современное гадание о суженом, которое бытует исключительно среди девочек-подростков. Правила его таковы: надо подняться в полночь на чердак дома, где у печной трубы уже заранее поставлены, словно развернутая книга, два больших зеркала. Пристально, не мигая, надо смотреть сразу в оба зеркала. Когда заметишь там человека, надо сразу воскликнуть «Чур меня!», ибо видишь нечистого духа в образе будущей своей «второй половинки». Если «Чур меня!» крикнуть не успеешь, «вторую половинку» никогда не встретишь, будешь жить и мучиться в браке с нелюбимым человеком
В наши дни в деревне Куганаволок увидеть группы подростков, играющих в традиционные игры, почти невозможно. Войдя в подростковый возраст, они начинают посещать местную дискотеку (хотя для них в клубе иногда проводятся специальные «детские» дискотеки). В совместных компаниях на улице мальчики-водлозеры, выражая свои симпатии девочкам, поступают по-деревенски. Дернув девчонку за косу, мальчишки не готовятся к вполне возможной в современных городах драке, не убегают от них безнаказанными, а отходят на два шага назад и подставляют свою покорно склоненную голову. В итоге получается символическое высказывание симпатии подростка к девочке без риска сильно ее обидеть.

Причин современной унификации деревенской и городской этнографии детства и подросткового возраста много. Главная, наверное, состоит в сокращении времени, отводимой для взаимной межличностной коммуникации. Теперь все возрастные группы большую часть времени проводят у телевизора. Не способствует межличностным коммуникативным связям и распространение в Водлозерье компьютеров и компьютерных игр. Исчезновение традиционных коммуникационных связей между стариками, средним и младшим поколениями во многом развилось из-за процесса тотальной урбанизации, когда почти все население Водлозерья съехалось в Куганаволок. Это привело к отмиранию многочисленных сельских праздников округи, дававших повод к регулярному возобновлению коммуникативных связей, в том числе в форме традиционных групповых игр. Формы досуга детей и подростков изменились почти полностью. Совместное времяпрепровождение детей и подростков большую часть учебного года происходит в формальной обстановке школы. Еще одной причиной унификации, на взгляд автора, является вполне уже сформировавшаяся ориентация детей и подростков на городские формы культуры и городского поведения, чего в традиционном крестьянском обществе не было. Слово «деревенский» на Водлозере прежде означало «хороший», а слово «посадской» (т. е. «городской») было синонимом слову «плохой», «ненадежный»
Юноши, например, не могли до свадьбы отращивать бороду, употреблять спиртное, играть при родителях в карты и т. д.


Гармонь
Посмотреть скрытый текст
У русских Карелии не устраивался специальный праздник по поводу первых регул девушки. Многие мамы даже не заговаривали с дочерьми о том, что тем придется столкнуться с их приходом. В таких семьях у девочек первые регулы обычно вызывали испуг ). Потом, правда, вспоминались разговоры со сверстницами на эту тему, и наступала некоторая ясность. Регулы среди водлозеров назывались «месячно», а иносказательно «краски» ). Следы от регул на своей одежде девушка скрывала от окружающих, но своим подругам и матери она, наоборот, демонстрировала их. Правда, матери об этом требовалось говорить не прямо, а фразой типа: «Мама, посмотри, у меня тут на рубаху нашло». Иначе можно было от родительницы и затрещину получить. За предоставление доказательства взросления мать давала дочери первый ее фартук. Появляться на улице без фартука девушке-крестьянке было едва ли не верхом неприличия. Начало ношения фартука было знаком (неким «маркером») перехода в социально-возрастную категорию девиц. «Маркером» того, что девочка стала девушкой, было также надевание первый раз в жизни рубашки с узкой полоской вышивки красным по белому по краю подола. Лишь выйдя из репродуктивного возраста и став старухой, женщина вновь могла появляться на людях в рубашке с невышитым нижним краем.

Подруги-подростки, узнав новость, радовались за товарку либо завидовали, потому что их на молодежные бесёды пока еще не допускали, а попасть туда им очень хотелось. При первом посещении молодежной бесёды (в Водлозерье их именовали «вечеринками» и «клубами»[17]) девушка обязана (курсив наш) была иметь на себе рубашку со следами месячной крови. В старину обычай позволял любому парню, следившему за тем, чтобы подростки не проникали в их компанию, потребовать от девушки на бесёде поднять передник и продемонстрировать такие следы. В Заонежье, по свидетельству П. Н. Рыбникова, девушки со следами «красок» на одежде ходили не только на первую в их жизни бесёду, но значительно дольше (Рыбников, 1865, с. 30). Скорее всего, это не была пресловутая крестьянская неопрятность, как показалось Рыбникову, а нечто более значимое, сакраментальное. Если появляться на улице в одежде со следами регул запрещалось, а на бесёды девушки приходили именно в такой одежде, в этом, видимо, был какой-то глубокий магический смысл. Получив право посещать вечеринки, девушка также получала право подводить брови углями, красить щеки соком клюквы, повышать свою половую привлекательность за счет украшений и нарядной одежды и вообще вести себя так, как ведут себя девушки, завлекающие кавалеров. До того подобное поведение было под самым категорическим запретом, пресекалось в зародыше всеми взрослыми членами деревенской общины. Поведение человека, не соответствующее его возрастному статусу, считалось чреватым бедами для общины в целом.

Достаточно долгое сохранение следов от первых регул на одежде девушки (кроме ожидания первой молодежной бесёды) выходило за рамки повседневного обычая водлозеров. Следы от регул застирывались в повседневности сразу, «пока не застарело». Такую одежду запрещалось стирать не только в проточной воде реки или ручья , но и в любом озере, в котором ловят рыбу. Категорически запрещалось сжигать одежду со следами регул в огне – этим можно было навести порчу. «Подкладки» со следами крови запрещалось выбрасывать куда попало. Считалось, что если до подкладки доберутся собаки, кошки или курицы, то регулы станут болезненными, а способности женщины рожать детей будет нанесен урон (особенно когда эту одежду поклюют курицы – . Подкладки требовалось закопать там, «где никто не ходит». Нельзя не согласиться с О. Михайловой, что здесь мы имеем явное сближение народного отношения к одежде и материи со следами регул с отношением к последу после рождения ребенка или животного (

Ответить, почему нельзя стирать одежду со следами регул в чистой воде реки или озера, наши информанты не смогли, хотя делались предположения, что «водяной обидится, не пошлет больше рыбы». По этой причине женщину с регулами не только не брали ловить рыбу, но даже не позволяли ей прикасаться к сетям и другим рыболовным принадлежностям при сборах на рыбалку. Женщине или девушке в период регул запрещалось также выходить на поле, на котором шел сев зерновых или картофеля, солить капусту, рыбу, ходить в церковь или на кладбище ). Объяснения этим обычаям давались разные. Священник не пускал в церковь за временную нечистоту женщины или девушки, чтобы не было осквернения святыни. Покойникам, как считалось, регулы были просто омерзительны. За нарушение запрета посещать кладбище недовольные покойники якобы не только наказывали (и наказывают) нарушительницу обильным кровотечением, но и могут подстроить ей случайное, казалось бы, падение с травмой, вызвать какую-нибудь болезнь. Для излечения ушиба или болезни от провинности перед мертвыми водлозерским знахаркам приходилось трижды водить больную в полночь к окраине кладбища и вместе с ней молить покойников о прощении . Водлозеры полагали, что если, вопреки запретам, сеять злаки и солить пищу впрок, растения, поначалу развивающиеся нормально, засохнут на корню, а засоленная капуста через некоторое время размякнет и «станет склизкой» ). В наши дни не только сохраняются эти суеверия, но даже возникают новые. Например, в период регул не делают химической завивки («Больше месяца завивка не продержится, да и получится очень плохо»). Объясняют это тем, что в такой период в организме «все бывает мягкое» и «мягким становится все, к чему прикасается женщина». Во время регул водлозерские девушки и молодые женщины стараются воздерживаться от употребления спиртного, чтобы не усилилось кровотечение ).

Право посещать молодежные вечеринки, а именно это изменение общественного поведения маркировало переход в группу юношей, парень в старину тоже получал не по достижении какого-то определенного возраста, а только с того дня, когда родители ему доверяли в первый раз самостоятельно вспахать поле ). Так было в Водлозерье и, скорее всего, так же дело обстояло у русских в целом по России. Как уже упоминалось, приходилось это событие примерно на возраст 15–16 лет. Новый возрастной статус немедленно отражался и в одежде. Юноша терял право появляться на людях в деревне в штанах из беленого холста, словно старик или подросток, а должен был носить крашеные штаны. С этого же дня ему дозволялось нашивать под мышку левой руки ластовицу в виде ромба из красного материала. Данный знак указывал, что люди имеют дело с юношей. Знаком полноценного женатого члена общины в старину было наличие двух красных ластовиц на мужской рубахе. Деревенский дурак, возрастной статус для которого не имел значения, ходил всю свою жизнь по деревне в подштанниках и однотонной без вышивок и красных ластовиц рубахе. Получив право посещать вечеринки, парень получал также право откладывать часть заработанных им денег на покупку выходных сапог, праздничной поддевки или жилета и гармони. Впрочем, играть на гармошке, не являясь ее собственником, можно было учиться с детства[18]. Толкового малолетнего гармониста молодежь и взрослые зазывали на праздники и вечеринки, невзирая на его возраст, и просили играть допоздна.Посещение бесёдных вечеринок и личное активное участие в праздничных увеселениях для молодежи носило общеобязательный, нормативный характер. Юноша или девушка, не посещающие бесёды, уклоняющиеся от активного участия в праздниках, не могли рассчитывать на удачный брак. За таковыми подозревались умственная неполноценность, явная либо скрытая физическая ущербность, которые явились бы непреодолимыми в будущем браке, в полнокровном участии в крестьянской работе, в рождении и воспитании полноценных потомков.


Беседы
Посмотреть скрытый текст
В многолюдном Канзанаволоке отдельно снимались избы для младшей молодежи и молодежи старшего возраста. Старшие младших на свои бесёды не допускали. Избу для проведения посиделок с Покрова снимали уже не «повечерно», а на весь зимний период. При этом зимние бесёды проводились не только по праздникам и воскресеньям, но и по вторникам и четвергам. О найме избы молодежь обычно договаривалась с кем-либо из одиноких и бедных стариков. Парни деревни для уплаты за аренду избы и за керосин для лампы собирали по кругу небольшие деньги, а весной сообща могли вспахать хозяевам поле. Девушки сообща намывали избу по воскресеньям, приносили в день проведения посиделок с собой по одному полену для топки русской печи и по одной калитке для хозяев С приходящих из других деревень парней за посещение вечеринки всегда взимались деньги, девушек из других деревень пускали бесплатно.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Чтобы дети не грубили матери
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 11:15 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Беседы
Посмотреть скрытый текст
Впервые бесёды стали заканчиваться драками уже в колхозное время. Структура зарождения и протекания подобных конфликтов неплохо описана конфликтологами: запугивания и угрозы, унижение и оскорбление партнера, агрессия и т. д.). Обычно дрались парни одной деревни против парней другой либо же юноши нападали на случайного посетителя, если у него не было приятеля из местных. Драка могла быть ожесточенной, вплоть до хватания за колы. Ножи, правда, водлозеры в драках не использовали. «Пинать лежачего» тоже было не принято. Но если до этого доходило, любая девушка или случайно присутствующая женщина могла прекратить избиение, если накрывала лежащего парня своим телом. Одной из наших информанток, по ее воспоминаниям, в 1930-х гг. пришлось спрятать своего молодого родственника у себя под подолом, чтобы его не побили пьяные хозяева вечеринки . Такого рода конфликты изначально стали носить характер межгрупповых (одиночный случайный посетитель бесёды тоже воспринимался как представитель чужой группы) конфликтов, в которых принадлежность к группе была жестко связана с проживанием ее участников в той или иной деревне. Вне вечеринок и бесёд, в частности на летних деревенских играх, между парнями разных деревень на памяти информантов острых групповых конфликтов не возникало. Вспыхиванию драк препятствовало присутствие на гуляниях немалого числа взрослых и стариков, в присутствии которых девиантное поведение молодежи было недопустимо. И все же иногда старики на праздничных гуляниях подзадоривали «петушившихся» парней и даже делали «ставки» на представителей от своей деревни ). Но в драку это не превращалось. Парни должны были бороться друг с другом: победителем считался тот, кто валил ловким приемом противника «на обе лопатки» или ловким рывком разрывал на нем рубаху от ворота до подола. Лишь изредка, разнимая парней, в конфликт молодежи втягивались степенные мужчины, отцы семейства. Подобный случай имел место в 1912 г. Тогда сильнейшему ведуну И. И. Медведеву из деревни Луза парни разорвали праздничную рубаху. Обиду он проглотил молча, хотя вполне мог, по словам его потомков, напустить на своих обидчиков порчу ). Будь он колдуном, то обряд по наведению порчи свершил бы непременно. Ведунов, в отличие от колдунов, подвластные им духи природных стихий, согласно народным представлениям, никогда не склоняют к агрессивному поведению. Антигуманными ценностными установками в представлениях народа наделялись колдуны, но никак не ведуны.

Особо стоит сказать об обычае позорить бойцов, проигравших в схватках и потасовках, развешиванием на общее обозрение их разорванных рубах. Обычай довольно широко бытовал на территории бывшей Олонецкой губернии, и, возможно, русские заимствовали его из карельской народной традиции. Карелы, например, порванные рубашки проигравших бойцов развешивали на священных елях, рядом с которыми происходили народные гуляния ) либо на заборах деревенской улицы, напротив окон проигравшего схватку бойца ). В традициях же русских кулачных бойцов было оголять руки, плечи и грудь (нередко – раздирая на себе рубаху) зачастую еще до начала драки ).

В настоящее время в Водлозерье нет разделения молодежи на враждующие группы по деревням уже хотя бы потому, что вся молодежь проживает в одном-единственном поселении – Куганаволоке. Соперничества парней из разных деревень Водлозерья здесь не возникало, поскольку их семьи селились вперемежку друг с другом. Устойчивая группа молодых хулиганов в Куганаволоке сложилась лишь на краткий период 2004–2007 гг. Изначально это выглядело как ответная реакция парней Куганаволока на действия хулиганов из районного центра, которые отнимали деньги у молодых водлозеров при посещении ими Пудожа, избивали их. Ответ был зеркальным. В результате пудожским парням появляться в Куганаволоке тоже стало небезопасно. Конфронтация возросла настолько, что члены девиантной водлозерской группы в Пудож без сопровождения взрослых приезжать больше не могли. Однако в попытке самоутвердиться в статусе «крутых парней» члены группы начали требовать деньги также и у приезжавших погостить на Водлозеро молодых выходцев из Водлозерья, родители которых достаточно давно переселились в города. Итог был плачевным. Не имея объекта девиантного воздействия, водлозерские хулиганы однажды, опьянев, избили собственных товарищей, одного изувечили, а второму нанесли смертельные раны, после чего подожгли его дом. В этой истории ужасает и сам факт убийства, и первая реакция жителей Куганаволока. Обгоревший умирающий парень выполз из горящего дома, лежал на снегу и просил пить. Но никто из жителей не решился оказать ему помощь ). Пудожская прокуратура по факту приняла меры согласно закону. А для местной молодежи, надо полагать, все случившееся еще долго будет служить примером того, как поступать не следует.

Праздничные и воскресные посиделки молодежи в Водлозерье именовались «бесёдами», а посиделки во вторник и четверг назывались «вечерами», «вечорками», «вечерухами», изредка – «клубом» . По субботам вечорки не устраивали, поскольку «боялись Бога» ), но иногда проводили их по понедельникам. В праздничные вечеринки на развлечения молодежи приходили смотреть родители парней и девушек. Недавно поженившиеся молодые пары тоже могли посещать бесёды в течение года со дня свадьбы. С образованием колхозов в больших деревнях создавались избы-читальни, общественные библиотеки, клубы, в которые молодежь могла собираться по вечерам бесплатно. На Пречистинском погосте, на острове Пога, в середине 1930-х гг. был проведен сельский сход, на котором молодежь настояла, чтобы Пречистинскую церковь преобразовали в клуб. Участники тех событий потом сожалели о своем решении: по вечерам собравшихся в клубе одолевал страх, а во время Великой Отечественной войны здание бывшей церкви практически было уничтожено. По настоянию представителей советской власти в 1940 г. был проведен сельский сход, который постановил ликвидировать клуб, а здание церкви разобрать и перевезти в Куганаволок, чтобы перестроить его в школу. Осуществить намерение помешала война. По воспоминаниям водлозеров, бревна от церкви попросту сгнили в Куганаволоке, лишь только частью пойдя на какую-то незначительную постройку и на дрова для отопления местного сельсовета
Праздничные и воскресные посиделки посвящались исключительно развлечениям, танцам и поцелуйным играм. В праздник бесёда входила органической частью в состав сельского праздника, являясь вечерним его продолжением. В обычное воскресенье она проводилась как самостоятельное мероприятие. На вечеринки по вторникам и четвергам родители давали девушкам задание прясть пряжу. На них девушки ходили с прялками и куделью, а по возвращении домой должны были предъявить родителям изготовленную за вечер пряжу. Девушки приходили раньше парней. Парням на будничные вечорки тоже задавалась работа родителями. В бесёдной избе они сучили нитки для рыболовных снастей либо вязали сети . Правда, спрос за работу с них не был таким строгим, как с девушек. Те из девиц, которые имели постоянного кавалера («парочку»), занимаясь прядением, усаживались на прялки, а кавалер садился им на колени. Работать при этом, конечно, было не очень удобно, но целованию и милованию это мало мешало. Особенно если девушка занимала место у оконного проема и закидывала голову назад на подоконник, чтобы парню удобно было ее целовать. Молодежь – всегда молодежь. К концу будничной бесёды прялки и рыболовные иглы забрасывались на печь, заводились танцы и игры.

В 1920-х гг. по праздникам или воскресеньям, до прихода в бесёдную избу парней, девушки начинали игру «Просо сеяли» ). Девушки вставали в две шеренги. Под песню сначала первая шеренга приближалась ко второй и отходила назад, затем вторая к первой. Каждый раз из противостоящей шеренги брали одну девушку, охаивали ее в песне, будто бы она прясть и ткать не умеет, ласкать парня не может, после чего возвращали обратно на ее прежнее место. С приходом парней девушки занимали лавку вдоль почетной лицевой стены, парни – вдоль боковой стены. Праздничные вечеринки были наполнены играми, в которых часто присутствовали взаимные поцелуи, пелось большое количество свадебных песен, обыгрывалось «здоровканье» за руку жениха и невесты и т. д. . Играя «в круги», девушки заводили песни. Ведущий («атаман» либо «атаманша» – см. ниже) давал парню команду встать с лавки и пригласить девушку. Пройдя круг по избе, парень садился, а девушка выбирала себе другого парня, и так продолжалось до тех пор, пока все не пройдут по кругу, приглашая себе пару. Последняя пара бралась за руки и поднимала их вверх, чтобы образовались «ворота». После этого начиналась игра «в ручеек» под песню «Золотые ворота» . В 1930-х гг. водлозеры также начали играть «в почту», передавая через «почтальона», роль которого часто исполнял ведущий праздничной бесёды или вечеринки, друг дружке записки (, л. 58). Когда народу набиралось достаточно много, играли в поцелуйные игры, например, «в голубков» ). «Атаман» вызывал и усаживал на переносную лавку лицом к стене сначала парня (поворачивать голову и подсматривать ему не дозволялось), затем, спиной к нему, девушку. После этого звучала команда: «Гули-гули, раз!» Если парень и девушка поворачивали головы друг к другу, то они целовались. Если головы игроков поворачивались в разные стороны, парень уступал место другому игроку. После этого все повторялось, но к девушке вызывали парня и т. д. Иногда играли в поцелуйную игру «по кружку ходить» ). По команде «атамана», под песню один парень поднимался со скамейки, подходил к скамейке девушек и садился на колени к своей избраннице, если она это ему позволяла. Они целовались, затем парень поднимался и возвращался назад. Девушка, которую он целовал, поднималась, подходила к скамейке парней и делала свой выбор, после чего следовал поцелуй. Затем она возвращалась, а поцелованный парень продолжал начатую эстафету и т. д.

Своеобразной игрой был танец «болван» ). Имелись две его версии: «простой болван» и «круглый». Играли нечетным числом участников. Вначале все брались за руки и шли по кругу под музыку вправо, потом круг разрывался, и все беспорядочно двигались в ту же сторону. Когда музыка заканчивалась, играющие хватались за руки, чтобы образовать пары. Того, кто остался без пары, называли «болваном». В «круглом болване» игра начиналась так же, но пары начинали образовываться, как только темп музыки резко убыстрялся. Опять же «болваном», но уже «круглым», становился тот, кто оставался без пары. После игр танцевали: кадриль и лансье. На бесёдах с середины 1930-х гг. кроме старинных танцев стали танцевать городские тустеп, вальс, краковяк и новый, очень популярный для этих мест танец «кижа» ), а играть в поцелуйные игры стали меньше.

На праздничную бесёду девушкам нельзя было являться в поношенной будничной одежде. Если праздничных нарядов не было, их брали у более зажиточных соседей напрокат в счет отработок. Но такая девушка, естественно, не могла прослыть «покрутницей» (от слова «покрута» – «одежда»). Любая покрутница в деревне автоматически зачислялась в разряд «славутниц», вне зависимости от внешних данных. Им на бесёдах парни уделяли особое внимание, с ними любезничали по поводу и без. И все же в понятие «славутность» у крестьян включались не только представления о состоятельности родителей девушки. Девушка-славутница, прежде всего, должна была обладать внешней привлекательностью (сейчас бы сказали – сексапильностью), прекрасным физическим здоровьем, умением легко выполнять любую крестьянскую работу. Славутница обязательно должна была быть рожденной в законном браке, желательно в зажиточной семье. Ценилась способность девушки весело и непринужденно держать себя в любой компании. Учитывалась также добрая слава ее родителей и всего семейного клана как честных и порядочных людей. Посещение бесёд и вечеринок в течение нескольких лет как бы наполняло девушку особой эманацией, постепенно повышавшей девичью «славу» полноценной невесты. По определению Т. А. Бернштам, словом «славутница» на Русском Севере выражали высшую степень уважения коллектива к выросшей невесте . Девушки, не участвующие в бесёдных, вечериночных и праздничных увеселениях, не могли состояться в качестве славутниц (). Подробно вопрос о девичьей славутности, о доброй и недоброй «славе» девушек, парней и их родителей автором был исследован на этнографическом материале Заонежья ). Укажем, сославшись на М. М. Громыко, что высокий общественный статус девушки в деревне зависел от ее индивидуальной репутации, связанной, в числе прочего, с «посещением церкви и аккуратным исполнением всех религиозных предписаний» (Громыко, 1986, с. 109).

К славутницам в Водлозерье причисляли девушку, заводилу игр и танцев на вечеринках в бесёдной избе деревни, которой в молодежной среде присваивался особый ранг «атаманши» ). Атаманша (всегда личность с выраженным чувством лидерства) часто верховодила даже парнями деревни, снявшими избу для бесёд и вечеринок. Например, она могла приказать какому-нибудь парню своей деревни весь вечер ухаживать, приглашая на танцы и игры, за девушкой, чей возраст уже приближался к критическому в плане замужества. Воля атаманши исполнялась, но в следующий раз этому парню в «парочку» она должна была назначить уже другую, более юную девушку. Сама же атаманша на вечеринке не столько танцевала и играла, сколько исполняла роль ведущего и распорядителя игр и танцев, которая, например, в Заонежье всегда отводилась только парню. И это была, несомненно, локальная специфика именно Водлозерья. Спорить с атаманшей на бесёде гостям не полагалось. Из девушек родной деревни на это могла отважиться лишь та, что сама хотела занять ее место. Если «группа поддержки» у нее оказывалась более весомой за счет включения в нее деревенских славутниц и пользующихся уважением парней (нередко из собственных братьев), то она вполне могла добиться успеха в своем начинании. Бывшей же атаманше с тех пор приходилось испытывать лишь чувство унижения, не позволявшее и носа казать в бесёдной избе. В конфликте между сплоченной молодежной группой и личностью даже очень амбициозной деревенской «атаманши» выигрыш всегда оставался за группой. До выяснения отношений из-за лидерства (или из-за парня) при помощи физической силы дело в условиях традиционной деревни никогда не доходило, не то что на современных городских дискотеках.

Особого рода конфликтная ситуация складывалась на бесёдах, вечеринках или на летних игрищах из-за неоправданно заносчивого поведения покрутниц. В подобных случаях парни по договоренности с атаманшей устраивали покрутнице «бойкот» ). Приняв решение о бойкоте, молодежь договаривалась, что никто не будет приглашать весь вечер зазнайку на танец, не станет оказывать ей никаких знаков уважения, «чтобы много не задавалась». Это было групповым предупреждением девушке, что ее поведение не укладывается в допустимые среди молодежи нормы. Только правильно восприняв такое предупреждение, девушка избавлялась от продолжения унижения, очевидного всем и каждому в условиях бесёды или сельского летнего игрища. Специфические конфликты, связанные с поведением некоторых девиц во время традиционных бесёд и игрищ, можно было бы обозначить в совокупности как «гендерные конфликты бесёд и игрищ».

С наступлением периода Филиппова или Рождественского поста (28.11–6.01 н. ст.) будничные бесёды отменялись. В семьях с крепкими религиозными устоями девушек могли не пустить даже на воскресную бесёду. Но и на редких бесёдах периода Филиппова поста постоянные пары продолжали поддерживать свои отношения, возникали новые знакомства и завязывались симпатии. В старину существовала примета: если девушка, отправляясь на бесёду или гуляние молодежной компанией, забыла застегнуть пуговицу на своей одежде – ей предстоит познакомиться с новым парнем, обзавестись новым кавалером ). Хотя Филиппов пост был не лучшим периодом для проведения бесёд и вечеринок, на завершающую его четверть приходилось время особого рода молодежных гаданий, в которых не использовалась символика воды и «вещих снов». Это не было спецификой именно Водлозерья. Календарный период с 25.01 по 6.01 н. ст. в Водлозерье (и во всем Пудожье) именовался «полусвятками», а в Заонежье – «кривыми святками» ). Так что в Пудожье, Водлозерье и Заонежье увеселения молодежи с использованием народных гаданий начинались на две недели раньше, чем это было принято в центральной и южной России. Впрочем, в Поморье «кривые святки» начинались еще раньше, со дня Николы зимнего (19.12 н. ст.). Влияние поморской традиции на водлозерскую сказывалось в том, что с Николы зимнего водлозерская молодежь не сразу отправлялась в бесёдную избу, а сначала собиралась на овинах, где танцевали «круг» ), и лишь потом направлялась на бесёду с ее праздничными танцами и развлечениями. По завершению бесёд шли гадать, но об этом будет речь в следующем разделе монографии.

Собственно Святки (7.01–18.01 н. ст.) в Водлозерье назывались «прямыми святками» или просто «святками». Отметим, что в «христославлениях», т. е. в воспеваниях мифа о рождения Христа, которые в Водлозерье затягивались на целую неделю, вплоть до Старого Нового года (13.01 н. ст.), молодежь не участвовала. Этим занимались старики, а также группы детей и подростков ). Причем делалось это несколько иначе, чем писал об этом Г. И. Куликовский применительно к Олонецкой губернии ) «Христославленники» Водлозерья смиренно входили в дома и просили разрешения «прославить Христа». Получив разрешение, читали стихи. Заканчивали их обращением к хозяевам, в которых просили подать им хлеб целым караваем, а не кусками ). Подавали же им не большие деревенские караваи, а небольшие ржаные хлебцы, именовавшиеся «култышами» или «житниками». Старикам подносили также по пачке табаку, а мелких денег, конфет или покупной снеди не давали никогда.

В первую неделю «прямых святок» в Водлозере было принято отвозить девушек в чужие деревни гостить у родни, чтобы расширялся круг знакомств, потенциальных женихов и будущих сватов. Доставлял гостью к родне и обратно обычно ее родной брат, родитель к доставке дочери в гости не привлекался. В гостях девушка не работала даже по дому, но если вечером не уходила в гости или на бесёды, то сидела и пряла привезенную с собой шерсть на своей прялке (ФА ИЯЛИ, № 3297/17). Впрочем, не ходить на бесёды гостье было трудно, поскольку в первую неделю «прямых святок» они устраивались каждый день в любой деревне. Единственное, что могло удержать девушку от таких походов, – недостаток парадной одежды: гостье на каждую новую бесёду в одной и той же деревне следовало приходить в разных нарядах. Парни в соседние деревни добирались сами, чтобы увидеть как можно больше потенциальных невест. Но там их не особо-то и ждали. Хорошо, если в деревне была родня или друг. Впрочем, дрогнуть на морозе в ожидании начала бесёды тоже долго не приходилось, поскольку в Водлозерье было принято зазывать в дома и угощать чаем чужих парней, ожидавших начала вечеринки ). За чаем завязывались новые знакомства. Парень, принятый в чужой деревне старым или новым другом, должен был обеспечить ему гостеприимство, когда тот в свою очередь прибудет на бесёду в его деревню. Так или иначе, но наиболее широкие возможности для знакомства молодежи разных деревень друг с дружкой открывались именно в прямые святки, причем только в первую их неделю, пока гостьи не разъезжались по своим деревням.

В течение всех «прямых святок» молодежь развлекалась, прежде всего, тем, что переодевалась в различных полусказочных персонажей. Их на Водлозере называли «хухляками», «кухляками», «кухменями», «снарядихами» ). Особенность местной традиции состояла в том, что в первую неделю «прямых святок», которая называлась «страшной», молодежь рядилась в устрашающих персонажей, а в ряженье второй недели («святой») преобладала свадебная тематика.

На «страшной» неделе маскировались под «покойников» и «чужаков». Лица всех ряженых скрывали маски из тряпиц с отверстиями для глаз или из редкой мешковины («липача» – ср. вепс. lipas – «лоскут»), иногда лица просто были вымазаны сажей ). Если в дома односельчан заходить не собирались, могли закрывать лицо платком, придерживая его двумя руками, когда кого-нибудь встречали. Наряжались в разное тряпье («ряпши» – ср. вепсск. räpsä: «делать что-либо небрежно, неряшливо») одно поверх другого так, что люди сначала шарахались в сторону, а потом начинали смеяться . Парни часто одевались девушками, а девушки – парнями. Почти всегда среди ряженых был «цыган» с «медведем» на веревке, кто-нибудь из парней изображал беременную цыганку (подкладывали на живот подушку) с корзиной в руке. Для создания шумовых эффектов хухляки привязывали к поясу несколько деревянных ложек, поварешку, мутовку. При ходьбе все это побрякивало («кыландало»). Дополнительный шум ряженые издавали, ударяя друг о друга сковородами и сковородниками, печными заслонками. Иногда в руках держали скалки, чтобы отбиваться от тех, кто захочет поднять маску и увидеть лицо хухляка. Впрочем, задирать ряженых запрещала народная традиция: случайным встречным нельзя было кидать в них снежками или толкать их руками в снег ).

Ряженые на улицах появлялись после завершения бесёд. Ходили по своей деревне или в соседние селения. В дома входили только с разрешения хозяев. Приходя в дом, ряженые нередко приносили с собой «петуха» – парня, руки и ноги которого были продеты в рукава вывернутой наизнанку и развернутой воротником вниз шинели, а голова, лицо и плечи закрыто платком. «Петуха» ставили на лавку, а один из ряженых охранял его со скалкой. Несмотря на наличие охраны, кто-нибудь обязательно толкал «петуха», тот, потеряв равновесие, падал, чем вызывал всегда бурный смех ). Согласно традиции, хозяева пытались отгадать, кто есть кто среди ряженых. Если удавалось – радовались, поскольку это было доброй приметой, сулящей прибыль в хозяйстве в новом году. Зато узнанные парень или девушка, как считалось, должны были еще год проходить холостыми ). Тот, кто был угадан, тут же открывал лицо. Ряженые, как это было принято в целом по Олонецкой губернии, танцевали молча под аккомпанемент ударов ложек, поварешек, сковородников о заслонки, вьюшки или сковородки. Если с ряжеными приходил музыкант, ему дозволялось играть с открытым лицом, поскольку его в любом случае «вычислили» бы – музыканты в округе были наперечет. В корзине «цыганки», которая оставалась позади других ряженых, нередко были мелкие угли и зола, которые сыпались на пол сквозь отверстия между лучинами корзины. За представление ряженые знаками просили у хозяев подачки выпечкой, в чем им отказывать было не принято. Однако после ухода ряженых хозяевам нередко приходилось отмывать пол от незаметно рассеянных по полу углей, раздавленных ногами танцевавших хухляков. После того как ряженые покидали дом, хозяйка закрывала двери, крестя их, словно в доме побывала нечистая сила.

Ритуальные проказы ряженых тоже приходились обычно на «страшную неделю». Проказить (разбирать поленницы дров, примораживать двери, закрывать трубы стеклом и т. п.) молодежь отправлялась, когда взрослые уже видели свой первый сон. Сильно обижаться на эти проказы не полагалось, но и меру молодежи следовало знать. За вытащенное на крыльцо «туалетное золото» ряженый вполне мог получить удар батогом, но удар должен был наноситься, что называется, «на месте преступления». По большому счету ритуальные проказы ряженых конфликтных ситуаций в деревне не создавали. Тем самым общество, как принято считать в этнографии, предоставляло молодежи несколько дней, чтобы «выпустить пар», после чего следовало снова жить в рамках деревенской дисциплины.

Рубежом между «страшной» и «святой» неделями «прямых святок» был Старый Новый год[19] (1.01 ст. ст./ 13.01 н. ст.). Этот праздник в календаре значился как день Василия Великого Кесарийского. Основные обряды выпадали на вечер, поэтому Старый Новый год именовался часто Васильевским вечером. Этим вечером обычай гостеприимства в молодежной среде отменялся. Праздничная бесёда начиналась очень рано, а еще до наступления сумерек двери бесёдной избы запирали, чужаков не пускали. Готовили общее угощение только для себя из принесенных с собой продуктов. По сообщению Г. И. Куликовского, на Васильевский вечер на Водлозере на вечеринку парни приносили кружку толокна (Куликовский, 1894а, с. 410). Наши же информанты вспоминали, что угощением служила ячменная каша с маслом, иногда – дополнительно испеченная собственноручно девушками несложная выпечка.

Вторая («святая») неделя «прямых святок» длилась с 14 по 19 января н. ст. Для деревенской молодежи она была наполнена гаданиями, преимущественно о свадьбе, и хождениями «свадебными» ряжеными. Главными персонажами ряженых на «святой» неделе были «жених» и «невеста». Жениха играла обычно девушка, а невесту – парень. «Жениха» в мужском одеянии выделяла повязанная на шею косынка или платок и украшенная ленточками шапка. «Невеста» среди ряженых была всегда самой нарядной дамой. Ее одеяние состояло из сарафана с надетыми под него пятью-шестью, а иногда и 12 одна поверх другой сорочками с вышитыми подолами и свисающих из-под повязанного на голову полотенца широких разноцветных лент. Из кудели изготовлялись огромный бюст и накладки на бедра. Остальные ряженые изображали второстепенных участников свадьбы – «дружку» с кнутом, «мать» и «отца» и других. «Девушка» с удочкой в руке обычно изображала «рыбака», ведь рыбный промысел для водлозеров часто бывал более важным занятием, чем земледелие. Имеется единичное свидетельство, что ряженые в этот период являлись в дома с «козлом» на веревке . Козел в русской традиционной символике, как известно, был связан с идеей плодородия. Да и в целом вся свадебная символика ряженья «святой» недели водлозеров на мифоритуальном уровне была нацелена на умножение приплода и богатства.

Традиция ряженья в Водлозерье сохранялась до второй половины 1990-х гг. . В 1980-е гг., в период горбачевского «сухого закона», к жителям деревни Кевасалма ежегодно являлся нетрадиционный персонаж, изображавший пьяницу с початой бутылкой водки в руках ). Выглядело это очень комично. Но особенно бурно зрители смеялись, когда однажды «пьяница» случайно разбил свою бутылку и начал в панике собирать в ковшик жидкость, пролившуюся на грязную клеенку на полу у печи. Нынешние хождения ряженых в Куганаволоке на святки происходят по инициативе заведующего клубом.

В старину в ночь на Крещение (18.01 н. ст.) молодежь, участвовавшая в ряженьях и гаданиях, очищалась купанием в полночь в «ёрдани» – крещенской проруби ). Называлось это «грехи смывать». Перед купанием хухляка кто-нибудь из товарищей осенял крестным знамением, а другой привязывал за пояс длинным полотенцем или веревкой. За нее человека быстро вытягивали обратно, как только тот погружался в воду. Чтобы хухляки не осквернили своим «поганым купанием» крещенской проруби, старухи ее охраняли, пока сами в нее не окунутся .

После Крещения интенсивность проведения зимних бесёд входила в обычное русло. Всеобщее буйное веселье происходило на Масленой неделе. Однако ни изготовления чучела Масленицы, ни «встречи Масленицы», ни «сжигания Масленицы» водлозерская традиция не знала. К масленичным катаниям с гор детей и подростков компании водлозерской молодежи присоединялись лишь в ночь на четверг ). При этом, как везде у русских, молодые люди избегали детских санок, но похищали где-нибудь сани, отцепляя от них оглобли. С наступлением Великого поста молодежные бесёды прекращались. Они возобновлялись только в праздник Благовещенья (7.04 н. ст.), когда водлозерская молодежь приходила танцевать в бесёдные избы без песенно-музыкального сопровождения, а также во вторник и четверг на Пасхальной неделе. Молодежные бесёды Водлозерья отошли в прошлое к середине XX в., превратившись в «танцы» советского периода, а с начала 1990-х гг. – в «дискотеки» в сельском клубе по воскресным и праздничным дням.

Весной (6.05–11.07 н. ст.) и летом (12.07–2.08 н. ст.) молодежь встречалась вне бесёд и бесёдных вечеринок. Сразу после Троицы, в Духов день, девушки и парни воскресными вечерами гуляли на гумнах . Сбор молодежи на гумне подчеркивал переходный характер (от весны к лету) такого гуляния. Днем по воскресеньям девушки при благоприятной погоде собирались в компании для вышивания . Вышивание, в отличие от прядения и тканья, в Водлозерье расценивалось как девичья забава, а не работа, поэтому запрета на него по воскресеньям не было. Хотя делали девушки очень важное дело – готовили себе приданое, без которого они и мечтать не могли о замужестве в традиционном крестьянском обществе. Парни это прекрасно понимали, не донимали девушек и не мешали им, даже если были ничем не заняты. Индивидуальные встречи или прогулки парня с девушкой в крестьянской деревне не поощрялись. Общественное мнение и традиции допускали лишь групповые встречи парней и девушек. Так что вне праздников в весенне-летний период молодежи разных полов доводилось общаться нечасто.

Зачинателями послеобеденной части народных праздников весенне-летнего периода всегда была молодежь. После церковной службы, обеда и непродолжительного послеобеденного отдыха на деревенскую улицу девушки и парни выходили двумя группами, по отдельности. Сначала они расходились в противоположные стороны деревни, после чего начинали движение навстречу друг другу. Шли под песни: парни пели свою, обычно в сопровождении гармони или балалайки, а девушки – свою, но без музыкального сопровождения. Парни и девушки шли по три-четыре человека в ряд, иногда образовывали небольшие колонны. У парней возглавляли шествие музыканты (или хотя бы один музыкант), у девушек в первом ряду шли «атаманши» (см. выше) и те, кто обладал хорошими голосами и нарядной одеждой. Во втором ряду и далее шли менее нарядно одетые девушки (у юношей – парни). Самых «расфуфыренных» девушек – покрутниц – в группе поющих сельских красавиц не наблюдалось. Богатые покрутницы, наряженные сразу в несколько сарафанов с надетыми поверх них демисезонными одеждами и тяжелой жемчужной короной на голове, к поющим девушкам присоединиться не могли, даже если очень этого хотели. Их делом было красоваться в первом ряду зрителей. Зрители, заслышав песни молодежи, высыпали из домов на центральную часть деревни. Первые ряды, кроме покрутниц, занимали нарядно одетые молодожены, состоятельные жители деревни и их гости. Позади них толпились все остальные участники праздника. Чем больше сближались группы поющих парней и девушек, тем громче они пели. При встрече они оставляли пение старинных песен и переходили на взаимно колкие частушки, чем основательно поднимали настроение зрителям. Пройдя сквозь строй наблюдателей, группы парней и девушек снова начинали петь старинные песни, и так они удалялись друг от друга до околицы, от которой вновь начинали встречное движение. Все это повторялось не менее трех-четырех раз, после чего исполнители и зрители расходились, обсуждая между собой наряды участников деревенского «парада».

Через непродолжительное время начинались коллективные праздничные игры. Они, с перерывом на чаепитие, продолжались порой до закатного времени. С заходом солнца все расходились по домам, только молодежь продолжала танцевать чуть ли не до рассвета. В поцелуйные игры во время весенне-летних праздников молодежь не играла.

Период с Иванова дня по Петров день (7.07–12.07. н. ст.) в народном календаре водлозеров был временем «летних» святок. По ночам на протяжении всех шести суток парням и девушкам разрешалось проказить, в том числе залезая в чужие огороды за луком, в кладовки – за молоком, и гадать о судьбе и будущем брачном партнере. В ночь на Петров день вся «добыча» молодежью съедалась где-нибудь в укромном месте у костерка. В весенне-летний период иногда в деревне организовывались «помочи», на которые зажиточные хозяева могли собирать молодежь для изготовления печей из глины. Юношей, собравшихся в товарищество для битья печей, водлозеры именовали «себряками» Скорее всего, это слово восходит к старославянскому «сябр», обозначающему «друг», «товарищ». По окончании работы хозяева устраивали для парней ужин, к концу которого приходили девушки, чтобы устроить с парнями пляски, попеть песен. Поводом к общению молодежи в осенний период (август – начало сентября) обычно становились и общественные «помочи», связанные с жатвой зерновых культур. Помочи были не бесплатными. Состоятельные хозяева нанимали девушек и молодых женщин в жницы, если не успевали с уборкой хлебов . В XIX в. в Олонецкой губернии, по данным Г. И. Куликовского, девушки даже на жнивье шли в сопровождении парней под игру на гармони (Куликовский, 1894а, с. 409). Жницы наряжались в праздничные рубахи, работали, соревнуясь друг с другом в скорости и неутомимости. Весь день они трудились под песни, а по завершении страды для работавших в поле людей хозяева устраивали торжественный ужин. После ужина к дому собиралась вся местная молодежь, чтобы попеть и потанцевать.

В первой декаде августа парни и девушки собирались группами, чтобы лакомиться горохом, достигавшим стручковой зрелости ). Больших опустошений на полях они не делали, но парни основательно набивали свои карманы. Сладким горохом угощали девушек, а также подростков, которые приходили смотреть, как развлекаются их старшие товарищи на гуляниях, устраиваемых по ригам и гумнам из-за достаточно частых в этот период дождей. Гуляния эти начинались не ранее дня Макария (7.08 н. ст.) и прекращались к Успенью Пресвятой Богородицы (29.08 н. ст.), когда ночи становились совсем темными. Ровный пол на гумне позволял ходить «круги», танцевать кадрили («кадрелки» или «кандрелки») и лансье . Кадрили иногда водлозеры называли «кругом» . Танцевали больше под песни, а парочки в полутьме (свет исходил только от одной горящей лучины) могли миловаться друг с другом ). Погода до середины сентября позволяла молодежи собираться по вечерам у костров, чтобы испечь свежий картофель. Иногда отправлялись в более длительную прогулку, чтобы набрать репы на подсечных участках в лесу. Какой-то урон чужому картофельному или репному полю, конечно, наносили, но никогда не воровали слишком много. Такие набеги молодежи на участки с репой, картофелем или горохом были узаконены общественным мнением водлозеров. По этому поводу даже имелась поговорка: «Репу да горох сеют для воров».

С Успенья Пресвятой Богородицы в Водлозерье начинали устраиваться молодежные «вечорки», которые проходили по праздникам в тех же деревнях, где и сам праздник . На долгожданный осенний праздник в Гольяницы молодежь приезжала даже за 40 верст (. Для вечорок парни и девушки сообща нанимали на один вечер самую большую избу в деревне, чтобы повеселиться в то время, когда старшее поколение и дети уже отходят ко сну. Вечорки по разным деревням продолжались до Покрова, когда возобновлялось посещение постоянных бесёд. Так замыкался годовой цикл увеселений молодежи.

Мантика

Посмотреть скрытый текст
Мантические обряды, т. е. гадания молодежи, подобно увеселениям, проводились в строго определенные календарные сроки, вписывались в общий цикл народного календаря. Посредством гаданий молодежь пыталась узнать самые важные вехи своей будущей, прежде всего семейной, жизни. Большинство молодежных мантических обрядов приходилось на время зимних и «летних» святок, и лишь малая их часть осуществлялась в иные сроки. Как и у всех русских, в зимний период гадания начинались с первого дня зимы – Покрова Пресвятой Богородицы (14.10 н. ст.). Гадали с тараканом, которого в коробочке или без девушки клали перед сном себе за пазуху, после чего просили: «Таракан, таракан, сведи к заветным воротам». Надеялись во сне увидеть дом, в который будут сосватаны. Календарная особенность зимних святочных гаданий в Водлозерье заключалась в том, что они начинались не с Рождества (7.01 н. ст.), как в центральной России, а с начала «полусвяток» (см. выше).

У русских Карелии имелось несколько преданий, объясняющих, почему проникновение в мир духов, через которых рядовому человеку открывалась возможность прозреть будущее, доступно лишь в определенные сроки, а не в любой день. Большинство из них давали пояснения насчет периода классических Святок, длившихся с Рождества по Богоявление (Крещение). Так, по народным поверьям, Бог Отец, радуясь Рождеству своего возлюбленного Сына, позволял на Святки нечистой силе покинуть подземные чертоги и порезвиться пару недель на воле ; Народная демонология, 1901). Представлялось, что будущее людей открыто бестелесным духам. Это будущее лишь потому и открывалось простым смертным, что дух представлялся в зеркале образом будущего жениха или же «подсовывал» гадающим предназначенные к исполнению «вещие жребии». Поскольку крестьяне твердо верили, что водяной дух выходит из проруби в мир людей лишь в ночь на Рождество, то в «полусвятки» не гадали способами, требующими использования воды. Запретными были также гадания с применением зеркал и «вещими снами» (Логинов, 2006в). «Отражение будущего» в зеркалах уподоблялось «отражению будущего» в воде, отсюда, видимо, происходил и запрет. Сходство этих гаданий с предсказаниями «вещими снами» состояло в том, что они воспринимались «зрительным образом».

При описании гаданий мы будем использовать терминологию и классификацию по особым кластерам (гадания вещим звуком, вещим жребием и т. д.), предложенную В. Смирновым в статье, посвященной мантическим ритуалам Костромского края ).

Самым простым и доступным в «полусвятки» в Водлозерье было гадание «вещим жребием» по имени первого встречного, которого останавливали на улице, выбежав из бесёдной избы ). Девушки спрашивали имя у мужчин, парни – у девушек. Считалось, что каким именем назовет себя первый встречный – то и будет у жениха или невесты. Более сложным, но не менее популярным, было гадание о суженом по полену (). Дождавшись в бесёдной избе полной темноты, молодежь отправлялась добывать поленья для гаданий к домам, в которых жили девушки на выданье или холостые парни («холостяги»). К поленнице подходили задом наперед, не глядя, левой рукой вытаскивали любое полено и, зажав под мышку, бежали обратно на вечеринку или бесёду. Если парень или девушка не смогли вытащить полено из поленницы, считалось, что целый год им еще придется «холостовать». Те, кто приходил с поленом, внимательно рассматривали его на свету. Радость вызывало «шадровитое», т. е. красивое полено. Считалось, что красивым, скорее всего, будет будущий супруг или супруга. По длине и толщине полена судили о росте и комплекции будущего супруга или супруги, по характеру коры судили о чистоте лица и волосам на голове. Полено со старой гнилой древесиной сулило старого и больного супруга. Если часть полена была не до конца отрублена и от этого «гуляла», думали, что и супруг будет гулящий. Кому попадало горбатое полено, отшучивались: «Полено горбато, значит, жить богато». Кому доставалось красивое полено, несли его домой и клали в свои дрова, чтобы перепроверить нагаданное. Если мать с утра уносила это полено вместе с другими в дом и сжигала его в печи, верили, что нагаданное обязательно сбудется.

Собираясь на бесёды в «полусвятки», молодежь любила сообща гадать «вещим жребием» с воском свечи, оловом или бумагой (. Воск плавили в ложке на пламени лучины или свечи (олово – в пламени печи) и выливали на поверхность обеденного стола бесёдной избы (в воду лить воск или олово было запрещено до наступления «прямых святок»). По получившейся фигуре судили о будущем суженом или суженой (курносый, носатый, лохматый и т. д.), если фигура напоминала церковь, думали, что предстоит венчаться, а если гроб, верили, что придет смерть. Лист собственноручно смятой бумаги поджигали и клали на блюдце. Блюдце подносили к ровной стенке русской печи и смотрели, что покажут тени от сгорающей бумаги. Любые узнаваемые фигуры считались вещими (собака – это встретить друга, рыба – иметь с кем-то крупную ссору), но главное событие наступающего года пророчила та фигура, которая являлась последней. Она могла предвещать как свадьбу, так и смерть. Иногда гадали «вещими звуками» с помощью жерновов. Вся компания выходила в сени бесёдной избы или в сарай, и каждый гадающий собственноручно крутил жернов на один оборот. Все остальные прислушивались к возникшему звуку и пытались идентифицировать имя лица противоположного пола, с которым свяжет их судьба на всю жизнь

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Чтобы дети не грубили матери
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 11:35 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Мантика
Посмотреть скрытый текст
Охотно гадали в период «полусвяток» по «вещим звукам» на перекрестках дорог. Верили, что нечистые духи, подобно людям, чаще всего ходят по торным дорогам, чем интенсивнее на дороге бывает движение людей, тем больше там вероятность получить от духов вещие знаки. На росстани с бесёд уходили за час или два до полуночи 2). Один способ гадания назывался «полоть росу», другой – «полоть снег» ). Девушки, набирая обратной стороной передника снег, клали в него колечко с пальца и, подкидывая снег в переднике, произносили: «Полю, полю росу. Куда меня спросят? Которому дому? Которому полю?» или «Полю, полю снежок. Залай, залай собачка на судимой стороне!» (). Если «пололи росу», то падали в снег, прикладывали ухо к дороге и слушали, не едет ли откуда-либо воз, не зазвенит ли поддужный колокольчик. Считалось, что в том направлении, откуда будет приближаться звук, приедет свататься суженый. Если «пололи снег», то оставались стоять, закрывали глаза одной ладонью, другую прикладывали к уху и слушали, не залает ли где собака. Ожидали, что суженый приедет сватать из тех деревень, со стороны которых раздавался лай. Иногда значение придавалось характеру лая собаки (звонкий, сиплый, писклявый и т. п.), что давало возможным сделать более конкретное предположение насчет личности будущего жениха. Поодиночке гадать на перекресток ходить боялись. В связи с этим обычно рассказывалась быличка о девушке, которая отважилась пойти одна, за что ей едва не пришлось поплатиться жизнью. Нечистый дух не только подал ей «вещие звуки», но и, приняв образ суженого, погнался за девушкой. Та еле-еле успела забежать в свой дом, закрыть и «зааминить» двери, перекрестить все окна. С досады нечистый дух якобы так стукнул в стену, что изба затряслась, а девушка в тот год вышла замуж
Сложнее выглядело гадание на росстани с участием «атамана» с нечетным числом гадающих ). На перекрестке дорог или на росстани тропинок гадающие становились спинами друг к другу, а атаман очерчивал вокруг них круг зубом от бороны, лемехом от сохи, ухватом, кочергой, рыбацкой пешней или иным предметом обереговой символики. Во время «зачерчивания» произносился заговор: «Вокруг нас круг, а круг чертил не я, а Богородица моя» . Слушали, плотно зажмурив глаза. Открывать их запрещалось. Считалось, что нарушение запрета хотя бы одним из гадающих приведет к тому, что нечистые духи обманут людей, подадут им неверные знаки о будущей их судьбе. Нельзя было, как и при любом ином гадании, смеяться, а также обмениваться репликами. Считалось, что «вещие звуки» часто слышит только тот, к кому это имеет отношение по его будущей судьбе, а все остальные ничего могут и не слышать. Про вещие звуки, которые слышала гадающая молодежь, говорили, что им «причудие было», «причудилось». Тот человек, который чертил круг по снегу вокруг гадающих, сам обязательно должен был войти в него. По этому поводу автор записал быличку: некая девушка по имени Наташа (с Колгострова) не вошла, сколько ее ни звали, в очерченный ею зубом бороны круг, а через год умерла
«Вещими звуками» молодежь в «полусвятки» ходила также гадать на гумна. Когда в гумно зайти смелости не хватало, отправлялись к кому-нибудь в сарай. У входа в сарай садились на шкуру издохшей (не зарезанной ножом) коровы или теленка спинами друг к другу и очерчивались железным концом сковородника При очерчивании произносилось заклинание, общее, наверное, не только для всех русских Обонежья, но и всей Олонецкой губернии: «Встань, черта, от земли до неба, от неба до земли! За чертой тыща чертей, в черте ни черта». Над гадающими «вещими звуками» могли подшутить деревенские насмешники. Самой злой шуткой было ходить по деревне и колотить колотушкой о колотушку, чтобы молодые люди перепугались и решили, что им всем предстоит умереть. С гаданиями на очерченной кругом коже у водлозеров, как и всех русских Севера, связаны предания о том, как атаман, очерчивая круг, плохо зачертил хвост. Нечистый ухватил-де за этот хвост шкуру и до первых петухов таскал несчастных парней и девушек «по всему белу свету» (вплоть до Пяльмы и Гакугсы на берегу Онежского озера), до полусмерти всех перепугав (То же, колл. 73/295). Теми же страстями о нечистой силе, таскавшей гадавших парней и девушек на коже издохшего животного, сопровождаются и рассказы о гаданиях у проруби на второй день Рождества. Единственная деталь, отличающая это гадание от гаданий в сарае и гумне, состояла в том, что водлозеры очерчивались у проруби рыболовной пешней ).

Сведениями о том, что девушки ходили к окну бани или овина гадать в полночь с задранным подолом (шерстью по заду погладит – к добру, холодной рукой погладит – к «худу»), как это было принято почти повсеместно в Обонежье, мы не располагаем. У овина, амбара, бани девушки гадали «по вещим звукам». Порой какой-нибудь шутник, узнав, что «девки пошли слухать», ходил по деревне и колотушкой стучал по заборам и строениям (Там же, колл. 73/239). Гадания по вещим звукам у названных строений считались страшными, требовали очерчивания сковородником круга на снегу вокруг гадающих.

Основная часть гаданий приходилась на «прямые святки» (7.01–18.01 н. ст.). Либо водлозеры не слишком придерживались принципа, что страшными гаданиями следует гадать в «страшную» неделю, а о свадьбе – в «святую» неделю, либо в наших материалах зафиксирована уже стагнирующая традиция. Однако гадания с использованием воды или ее символики старались приурочить к первым дням после Рождества. Гадания с первым блином, испеченным на Рождественский или Крещенский сочельник, приурочивали соответственно к утру Рождества или к утру Богоявления (Крещения). Девушки, отправленные родителями погостить к родственникам, гадали, укладываясь спать на новом месте (во второй день Рождества), причем блин или хлеб им не требовался. Гостья должна были лишь сказать перед сном: «На новом месте приснись жених невесте». Приоткрывать трубу или двери тоже не было нужды. Как представлялось, суженого во сне ей должны были представить домовые духи принимающего ее дома.

Гадать «слуховым образом» под окнами домов начинали с утра в день Рождества Христова (7.01 н. ст.) еще до наступления рассвета. Это гадание было сугубо девичьим. Мать затемно будила дочку и давала ей блин, испеченный на праздник первым (в Заонежье, например, девушки его должны были похитить). С этим блином девушка отправлялась к дому холостого парня. Стучала в окно и вызывала парня на улицу. Если домашние ей отвечали, что парень спит, а потому не выйдет, это означало, что девушке еще год не быть замужем. Если он выходил сразу, думали, что сватов девушке можно ждать уже на Межговенье (период между святками и масленицей). Если же парень выходил на крыльцо, но не сразу, скорого сватовства не ждали
Если холостого парня вызывать из дома желания не было, девушка могла пойти с блином «слушать» под окна к любому дому ). Домов, где младенцев качали в зыбке, избегали. Верили – если услышать, как качают дитя, в тот же год доведется родить внебрачного ребенка и самой качать его в колыбельке. Прежде чем встать под окна и слушать, в блине делали зубами отверстия для глаз и рта и накладывали его на лицо, как маску. Добрые разговоры в доме предвещали добрую жизнь в течение года, а ругань и брань – плохую жизнь. Особое внимание обращали на слово, услышанное первым. Если в разговорах обитателей дома звучали слова «выпусти» или «выйди», они пророчили скорое замужество, а слова «сиди» или «не ходи» – продолжение девичества до следующего года. Стук чего-либо упавшего с грохотом (особенно коромысла для переноски ушатов с водой), звуки от тесания или пиления досок, забивания гвоздей предвещали скорую смерть той, кто их услышал. Гадать же «вещим образом» в Рождественский и Крещенский сочельники, положив блин на лицо и вглядываясь в темноту окон уснувших домов (что привидится, то и сбудется), как это имело место у карелов в Карелии и русских Заонежья, в Водлозерье, похоже, не было принято. В старину гадания с первым блином, испеченным на Рождество или на Крещенский сочельник, не ограничивались слушанием под окнами. С такими блинами гадали также по «вещим снам». Отходя ко сну, девушка заворачивала блин в бумагу или тряпицу, клала себе под изголовье со словами: «Суженый ряженый, приходи блина кушать» ). Верили, что тот, кто девушке приснится ночью, тот и станет ее мужем. При гаданиях «вещими снами» дверь закрывали на ночь, не благословясь, а душник печи оставляли открытым или приоткрывали трубу печи ).

Со дня Рождества и до Крещенского сочельника можно было гадать «вещими снами». Укладываясь спать в ночь с Рождественского сочельника на Рождество, девушки гадали о суженом «вещим сном» при помощи краюхи хлеба или «озубка» (куска хлеба со следами собственных зубов), оставшегося от торжественного ужина, ). Спрятав под фартук хлеб для гаданий, девушки за столом больше не произносили ни слова, отправлялись спать позже всех. Дверь закрывали на крючок, не благословясь, а положив краюху под подушку, просили: «Богосуженый, богоряженый, приходи хлеба кушать. Забери меня с собой, буду я твоей женой». Или: «Суженый ряженый, приходи озубок доедать». Кто во сне приснится, за того и замуж идти. Вспомним, что в повседневной жизни «озубок» следовало доедать за столом (Там же, л. 49). Напомним также, что утайка хлеба, взятого со стола и съеденного где-то в укромном месте, по поверьям водлозеров, угрожала рождением в будущем детей со склонностью к воровству.

Самым оригинальным из гаданий «вещими снами», имевшим бытование только в северной части Водлозерья, было гадание в «страшную» неделю с открыванием люка в подполье. Открывать душник русской печи, приоткрывать трубу или двери при этом гадании не требовалось. Парень или девушка, вернувшись с бесёды, перед отходом ко сну открывали подполье и просили «хозяина-батюшку» показать во сне суженого или суженую. Нами записан случай неверного исполнения данного гадания в деревне Калакунда. Брат информатора, открыв подполье, перевернул люк нижней частью вверх и оставил на полу. Тем самым он, того не зная, выполнил магическое действие, в результате которого все духи подпольного пространства лишились места своего привычного обитания и оказались в избе. Ночью семья якобы проснулась от криков парня, которому казалось, что его кто-то душит во сне. Эти ощущения у него закончились, как только закрыли люк в подполье ). Так он и не узнал своего будущего, погиб холостым в Великую Отечественную войну.

После Рождества девушки около полуночи бегали на реку или озеро и намачивали в проруби одну ногу вместе с чулком, чулок этот не отжимали и не снимали с ноги, а возвратившись в свой дом, ложились спать. Перед сном произносили заветную формулу: «Суженый ряженый, приходи чулок снимать» ). Верили, что жених приснится. Разновидностью гаданий «вещим образом» периода «прямых святок» было гадание обручальным кольцом, которое опускали в сосуд с водой. Девушка, чтобы вызвать духа, с распущенной косой проходила по одной половице, открывала дверь в сени и приглашала нечистую силу помочь погадать. Затем она возвращалась к столу, зажигала свечу у стакана с водой и смотрела внутрь кольца через воду. Считалось, если кто привидится, тот и жених, а никого не увидишь – значит, замуж еще рано. Особые надежды на гадания с кольцом и сосудом с водой девушки возлагали в Крещенский сочельник, когда, по народным поверьям, отпущенное Богом для свободного гуляния нечистой силы по земле время заканчивалось и духи падали в воду, чтобы смягчить свое падение на землю. На Водлозере и сейчас еще можно услышать рассказ о том, что одна из девушек в конце 1930-х гг. в стакане с водой и обручальным кольцом за один раз увидела сразу трех своих будущих мужей ).

Исключительно популярными в «прямые святки» были гадания «вещим образом» с использованием зеркал. Гадать дозволялось как с одним, так и с двумя зеркалами. Один из способов гаданий с двумя зеркалами состоял в том, что ближе к полуночи большое зеркало ставили в угол с иконами, а другое, поменьше, – на перекрестье воронцов[20]. В приоткрытую в сени дверь или в душник печи просили черта прийти для участия в гадании. Девушка вставала на табуретку или на переносную лавку у печного столба и произносила: «Суженый ряженый, приходи, покажись», – затем смотрела в маленькое зеркало так, чтобы видеть, что покажется в большом зеркале в углу под иконами. Как и при любом гадании «зрительным образом», смотреть надо было, не мигая, не утирая слезу из глаз. Водлозеры говорят, что толком рассмотреть суженого при таком способе гадания не удавалось. Подмечались только общие черты: худощавый или толстый, плечистый или узкогрудый, носатый, кудрявый и т. п. ). Долго изображение не рассматривали, небольшое зеркало быстро клали отражающей стороной на воронец, так как боялись, что нечистый дух, принявший на время образ суженого, выйдет в мир людей из зеркала и накажет гадающую девушку. Рассказывая о гаданиях с зеркалами, водлозеры иногда приводят быличку о юноше, чересчур долго не закрывавшем изображение в зеркале, что окончилось для него «не слишком здорово». Нечистый дух так крепко его ударил, что он потом целый год ходил с отметиной в виде пятна на скуле ).

Еще один способ гадания «зрительным образом» с двумя зеркалами состоял в высматривании суженого в «коридоре», который образовывался при постановке на столе двух прямоугольных зеркал друг против друга или вплотную под прямым углом друг к другу и освещении их пламенем одной свечи. Как и по всей Руси, в Водлозерье считают, что если парню суждено в этот год жениться (либо девушке выйти замуж), в конце визуального «коридора» должно сначала появиться неясное пятно, которое будет приближаться и увеличиваться, пока не примет образ суженой (или суженого). Изображение якобы можно заставить замереть, осенив зеркала крестом, чтобы подробнее рассмотреть. Чтобы прекратить это гадание, не обязательно было валить зеркала на стол отражающей поверхностью. Их можно было «захлопнуть», как захлопывают книгу, или накинуть на них кусок черной материи. Водлозеры говорят, что если при таком гадании в зеркальном коридоре появится лицо противоположного пола – это к замужеству, если же увидишь гроб с покойником, доведется умереть в тот год. Если покойник в гробу будет похож на родственников или знакомых, умереть придется тем, кто привидится в гробу ).

Имело место в Водлозерье и гадание с одним зеркалом, напоминающее гадание с двумя зеркалами, описанное нами выше. В избе у печной трубы зажигали свечу, ставили зеркало так, чтобы, стоя на приставной лавке, видеть через плечо приоткрытую, иногда до половины, входную дверь ). Суженого в этом случае звали в двери, приоткрытые от входа в избу до выхода на улицу. Говорят, что увиденное неотвратимо, что изображение суженого в зеркале бывало точной копией будущего супруга или супруги. «Назад уже не отпятишься». Однако при таком гадании можно было увидеть и самого себя в окружении горящих свечей в гробу, который нечистые на плечах вносили в избу. Естественно, такое видение пророчило скорую смерть.

С одним зеркалом гадали также в бане. Шли туда в полночь вдвоем или втроем, так как способ этот считался весьма опасным. Зеркало ставили на каменку, чтобы видеть из него входную дверь, открытую нараспашку. Свечу или лучину не зажигали. Обходились светом луны и звезд, поступавшим с улицы. Один или два участника гадания забирались под полок и смотрели оттуда в дверь, еще один, стоя у каменки, смотрел в зеркало. Информант, сообщивший нам данный способ гадания, сказал, что еще до появления изображения в зеркале с улицы донесся вой и шум приближающейся толпы «нечистых» (Там же, д. 628, л. 39). Вся их компания, перепугавшись и воя от страха, выбежала на улицу, но никого там не увидела. Понятно, что продолжать гадание молодежь побоялась, все поспешили домой.

Те, кто не имел в доме зеркала, могли заменить его в данном гадании конским хомутом ). Позвав «суженого-ряженого», парень или девушка поднимались на печь, надевали на себя хомут (как на лошадь, но перевернув верхней частью вниз), жались к трубе, всматриваясь в темноту за приоткрытой дверью. Одна из наших информанток утверждала, что ее брат, гадая этим способом, в 1937 г. якобы увидел, как в избу набежала целая стая волков. В тот год парень не женился, но приехали чекисты, забрали его отца за участие в белогвардейском движении, увезли на Черную речку и расстреляли ). Смерть в гаданиях с хомутом пророчил и привидевшийся гроб (
Хомут в Водлозерье использовался также в ритуале овладения умением «портить» людей, календарно связанном с «летними» святками. Желающим советовали в летнюю пору надеть на себя перевернутый хомут и пойти после захода солнца в лес на росстань, куда должен прийти нечистый и обучить человека «черному» ритуалу ). В дни поминовений предков через хомут с печи дети могли увидеть домашних духов ). Сходное поверье, что через хомут дети с печи могут увидеть умерших родственников в дни поминок, было зафиксировано Г. И. Куликовским у вепсов на реке Оять ). Так что хомут как средство магической коммуникации между миром людей и параллельным миром мог использоваться не только в святки, но и на протяжении всего календарного года.

Имелся в Водлозерье также способ гадания «вещим образом», который объединял в себе гадания с зеркалом и хомутом. Парень обычно забирался на печь или на лежанку, надевал на себя хомут и смотрел с печи в зеркало, которое в большом углу держала в руках его сестра или другая девушка (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 73/11, 241). Если напарника не было, девушка с зеркалом садилась в большой угол под иконы, хомут надевала на голову и смотрела через зеркало на приоткрытую дверь в сени ). В зеркале девушка могла увидеть не только образ суженого, но и внесение в дом гроба, если в будущем суждено было умереть ей или кому-то из близких родственников. Информанты рассказывают, что видения, при которых в избу вносили гроб, сопровождали звуки приближения толпы, молящейся за упокой имярека, реже – одни лишь звуки шагов существ, вносящих в дом гроб с покойником.

Особый блок гаданий выпадал на Васильевский вечер, т. е. на Новый год по старому стилю. Бесёда на Васильевский вечер (13.01 н. ст.), как уже говорилось выше, была особой . Избу для нее намывали заранее, чужаков на бесёду не пускали. Для одного из гаданий девушки специально пекли пряженые пирожки с толокном. В какие-то пирожки могли положить монетку, в какие-то – немного сахара или же соли. Остальные пироги делались как обычно.

Пока готовились пироги, начинали гадать «вещими жребиями». Например, по олову, которое плавили в железной банке в печи. Каждый гадающий собственноручно выливал олово в сосуд с водой на обеденном столе, а потом все смотрели, что получится. Если олово лилось из банки плохо, это была примета смерти или плохой жизни, если лилось легко и свободно – хорошей жизни. Если выливался венец – сей год замуж идти, если гроб – умереть в новом году ). «Вещим жребием» гадали по лучинам ). В щели на полу, напротив друг друга, втыкали две лучины. Правая загадывалась на имя парня, левая – на имя девушки. Затем лучины поджигались. Если лучины, сгорая, склонялись друг к другу, это было благоприятным признаком. Если лучины расходились в разные стороны, считалось, что из дружбы парня и девушки ничего не выйдет и пожениться им не суждено. В 1920–1930-е гг. лучины стали заменять спичками, которые вставлялись в край спичечного коробка.

На Васильевский вечер также гадали «вещим жребием» по ниткам. На имя парня и на имя девушки скручивали из кудели две короткие нитки. Свою нитку бросали в сковороду, наполненную водой, со словами «Если замуж выйду за (имярек), так ниточки соскитесь», после чего бросали в воду вторую нить. Смотрели, сойдутся ли нитки концами, что расценивалось как предсказание свадьбы (То же, колл. 73/11, 183). Таким же способом любой из участников бесёды мог погадать «на задуманное». Что именно задумывалось, окружающим рассказывать не требовалось. Верили, что если нитки сойдутся в воде концами, задуманное сбудется, а на нет – и суда нет. Когда ужин был готов, кашу съедали сообща из одного чугунка каждый своей ложкой. По пирогам гадали: кому что достанется, так и год пройдет. Пирог с солью – плакать придется, пирог с сахаром – будет приятное событие, деньги – к деньгам, а если обычный пирог, то год пройдет своим обычным чередом. Часть пирогов оставляли недоеденными, чтобы пойти с ними слушать судьбу на росстани. Гадания эти были в точности такими же, как и в «полусвятки», но недоеденные пироги молодежь оставляла у перекрестка как бы в расплату духам за участие в гадании. Там куски пирогов находили и съедали собаки и птицы. По возвращению в бесёдную избу с перекрестка молодежь отправлялась «лучить в пролуби», т. е. в проруби ). Каждый из участников бесёды брал в зубы лучину, и все вместе шли к водоему. Там разделялись на мужскую и женскую группы. Первыми вставали у проруби на четвереньки девушки, разом окунали лучины в воду и бежали наперегонки в бесёдную избу, не выпуская лучины изо рта. То же самое вслед за ними проделывали парни. В избе пытались поджечь свои мокрые лучины от лучины, горевшей в светце. Считалось, что та девушка, чья лучина загорится первой, первой выйдет замуж. Точно так же расценивалась и очередность воспламенения лучин у парней. Парень и девушка, чьи лучины вообще не загорались до прогорания лучины в светце, по поверьям, не должны были выйти замуж в наступившем году. Иногда это расценивалось как предвестье смерти.

В завершении бесёды на Васильевский вечер гадали «вещим жребием» с петухом и житными зернами ). Иногда зерна, не считая, откладывали в сторону по числу гадающих, когда варили общую кашу, иногда на каждого гадающего отбиралось по 12 зерен. Принципы гадания были те же, что и у всех русских. Сонного петуха вытаскивали в полночь из-под печи или из подполья, крутили на месте (чтобы еще больше закружилась голова) и ставили в середину круга, образованного кучками зерна, рассыпанными на полу у печи. Чьи зерна петух клюнет в первую очередь, тому первым и в брак вступать.

Прочие гадания исполнялись в любой из дней «прямых святок» (начиная со второго). Гадание с петухом и зернами могло быть исполнено не только в Васильевский вечер, но зерна для гадания брали из хлебного стога той семьи, в которой были «холостующие» парни или девушки на выданье
Достаточно оригинальным был способ гадания «вещим сном» в деревнях по реке Ваме, в южной части Водлозерья. Ночью девушки выбегали на росстань за деревню и кричали в сторону каждой из дорог: «Где моя судимая сторонушка? Где мой Богосуженый»? (Там же, д. 489, л. 56). Потом, ни с кем не заговаривая, шли домой, двери не запирали, ложились спать: кто приснится, тот и суженый. Еще один способ гадания «вещими снами» состоял в следующем: девушка, ложась спать, «замыкала» свою девичью косу на замок, а ключ клала себе под подушку со словами: «Суженый ряженый, приходи замок открой» ). Замкнуть косу девицы на замок (без ее ведома) могла и ее мать, если желала сама погадать о будущем своей дочери. Ключ от замка в этом случае мать клала себе под подушку и звала суженого дочери. Главное в этом гадании было запомнить того, кто приснится ночью.

«Вещим жребием» с использованием мусора с пола и углей из загнетка печи ) гадали редко. Весь мусор, подметенный на полу в избе, и горсть углей из загнетка печи, залив водой, высыпали под стол в избе, после чего ждали «причудия». Если слышался с улицы топот многих ног, распевающих свадебные песни или «Аллилуйя!», стоило ждать свадьбы; если голоса пели заупокойные молитвы, ждали смерти гадающего.

С приходом дня Крещения Господня (19.01 н. ст.) заканчивались святки, а с ними и зимние гадания. Только в среду на Средокрестной неделе (в середине Великого поста), подобно всем русским, девушки ходили на росстань слушать, откуда почудится звон колокольчика, скрип санных полозьев или лай собаки. Такие гадания нами уже описаны выше.

С окончанием Великого поста, на пасхальной неделе, молодежные гадания в бесёдной избе возобновлялись, но только на два дня – вторник и четверг. На эту неделю как бы падали остатки древнеславянской новогодней (мартовской) обрядности, которая была разорвана на две части с принятием христианства. На бесёдах в это время гадали главным образом «спиритическими» (по В. Смирнову) способами. Проще всего гадать было по «гадательной псалтыри» ). Предлагалось загадать страницу и строку в книге, указать, сверху или снизу расположена строка. «Атаман» или «атаманша» зачитывали вслух строку, чье содержание и пророчило будущее, которое должно было сбыться до наступления следующей Пасхи. Если речь в этой строчке шла о смерти, готовились к смерти, если о свадьбе, ожидали скорого брака и т. д. Нечистых духов для проведения такого гадания специально не вызывали. Поэтому определение его В. Смирновым в качестве «спиритического», быть может, не совсем точно. Автор бы в системе В. Смирнова отнес этот способ гадания к гаданиям «вещим жребием». Духов на эти две бесёды водлозеры вызывали для гадания «по тарелочке». Звать души Александра Сергеевича Пушкина или Петра Первого, как это делается сейчас, было не принято. Считалось, что вызванный дух будет только тогда отвечать правду и не начнет ругаться матом, если гадающие вызовут души умерших добрых и честных родственников, которые при жизни хорошо знали сидящих вокруг тарелочки ). Правила гадания с момента появления этого способа в Водлозерье не менялись: круг на бумаге с буквами и цифрами, а на перевернутой донцем вверх тарелочке – метка для их считывания. Гадающие кладут на тарелку правую ладонь и пытаются придать ей вращение. В Куганаволоке на Пасху молодежь ходила к отцу знахарки А. И. Левиной и уговаривала его погадать им при помощи небольшого спиритического стола или скамейки. Главное условие, чтобы в столе или скамье не было железных гвоздей. Отец Левиной что-то шептал себе на руки, накладывал ладони плашмя на стол или лавку, затем туда же клали ладони юноши и девушки. Предмет начинал двигаться по избе, за ним двигались и люди. При этом задавались вопросы, вроде «Сколько мне лет?» или «Сколько лет осталось до женитьбы (замужества)?». А. И. Левина утверждала, что стол или лавка начинали кланяться, отстукивая ударами ножек ответ на заданный вопрос
Во вторник и четверг пасхальной недели молодежь после бесёды могла пойти погадать в заброшенные дома. Это гадание считалось очень опасным, и решиться на него могли только самые отважные парни или девушки. Хотя правила обязывали отправляться гадать в пустые дома поодиночке, шли туда вдвоем, чтобы не было так жутко. В пустом доме подметали всю избу, а мусор заметали под стол, после чего произносили: «Богосуженые, богоряженые, приходите к нам» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 73/82) и лезли под стол сами. Сидеть там надо было до полуночи, когда нечистые духи в одеждах будущих женихов явятся в избу. На лица их нельзя было смотреть. Надо было запомнить одежду или вырезать из нее клок, чтобы потом опознать суженого. До этой стадии гадания, по известным нам источникам, ни разу водлозеры не доходили. Едва заслышав шаги, люди в ужасе выбегали из-под стола и бежали прочь, вспоминая все известные им молитвы.

Гадание о будущем на картах не было жестко связано со Святками, Пасхой или каким-либо иным периодом. Но на бесёдах пасхальной недели в карты гадали обязательно. Карты, использованные в карточных играх, считались малопригодными для гаданий, говорящими неправду. Чтобы «заставить» карты, побывавшие в игре, открывать будущее, на них плевала и усаживалась на короткое время та из девиц, которой поручалось гадание (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 72). Затем карточную колоду на некоторое время клали на задвижку плиты или на вьюшку печи. Лучшими гадалками на картах, гадающими в любое время года, считались цыганки.

Следующий период для молодежных гаданий наступал только в летние святки (7.08–12.08 н. ст.). В канун Иванова дня (7.08 н. ст.), на Ивановскую («Иваньску») ночь, девушки с распущенной косой и без пояса ходили своими компаниями в рожь заплетать три колоска в косицу, чтобы погадать, выйдут ли они замуж. В Петровскую ночь (12.08. н. ст.) или же через день-два девушки ходили проверять, распустилась ли заплетенная ими косица. Если да, то к замужеству, а если нет, еще год в девушках оставаться (. В старину заплетать косы в рожь девушки ходили, видимо, не только простоволосыми, но и обнаженными. В традиции 1920–1930-х гг. в Водлозерье парни еще ходили подсматривать за девушками, чтобы подшутить над ними, расплести сделанные ими косицы ). Магическая сила ржи в народных верованиях заключалась в том, что это растение в середине лета пребывало в пике растительной силы. В этот период происходило колошение ржи, т. е. реальное умножение посеянных зерен в грядущем урожае.

В ржаные поля накануне Иванова дня девушки ходили плести косицы из колосьев и искать васильки. Из цветов плели венки («вьюнки») на голову или делали небольшие букетики. То и другое использовалось в качестве украшений и в качестве гадательных предметов. С венками девушки гадали в тех случаях, когда оставались без бани для проведения своих ивановских обрядов. До 1920-х гг. бань в деревнях имелось не так уж много, так что ситуация эта была нередкой. Дело в том, что вечером накануне Иванова дня в баню с «ивановскими» вениками париться шли даже самые глубокие старухи ). Считалось, что банная процедура с ивановскими вениками «40 грехов снимает». Только в воле хозяев бани было, предоставлять ли ее девушкам на ночь или нет. Если соглашение с хозяевами бани достигалось, то главным гадательным предметом становился березовый веник, в который кроме васильков девушки добавляли еще и «иванов цвет» , на большей территории России чаще известный под названием «куриной слепоты». У других русских Обонежья, карелов и вепсов «рецептура» составления «ивановского» веника была несколько иной, как и способы гадания с вениками ).

В баню ночью девушки шли компаниями, но каждая девушка парилась своим веником. Дать его в руки подруге хоть на секунду означало бы передать ей часть своей девичьей «славы». С вениками гадали уже после банной процедуры, когда шли купаться в реку или озеро. Гадали по принципу «вещего жребия», бросая веник левой рукой наиспашку, встав спиной к воде. Перед броском приговаривали: «Скажи мне правду, веничек, выйду ли я замуж или нет, что со мной будет?» ).

Среди записей наших предшественников имеется сообщение о том, как однажды этим способом гадали четыре девушки на Колгострове. Два веника, согласно сообщению, прибило к берегу, и обе девушки вышли замуж за парней своей деревни, а два унесло в озеро, и их владелицы вышли замуж за парней из других деревень ). Если веник тонул в озере или плыл по реке, указывая комлем на кладбище, ожидалось, что девушка умрет в тот же год (То же, колл. 73/1). Когда веник плыл по реке, указывая комлем в любую сторону, кроме кладбища, ждали, что сваты приедут именно с той стороны. Из опасений нагадать смерть посредством веника, брошенного в реку или озеро, девушки по выходу из бани иногда гадали, бросая свои веники через крышу бани, повернувшись к ней спиной ). Если веник без труда перелетал через крышу, ожидалось скорое замужество. Если он оставался на крыше за коньком бани, по направлению комля судили, в какой дом или в какую деревню девушке предстоит идти замуж, пусть и не очень скоро. Если веник не долетал до конька и скатывался обратно к ногам девушки, думали, что замуж ей пока явно рановато. Букет и венок из васильков после посещения бани несли домой и клали под подушку, укладываясь спать. При этом приговаривали: «Суженый ряженый, покажись мне во сне» или «Суженый ряженый, приходи венок плести» и т. п. ) и пытались запомнить предутренний сон. Венок, использованный в гадании «вещим сном», прятали среди камней и коряг у воды. Если до Петрова дня венок куда-то пропадал, думали, что владелица венка в тот же год выйдет замуж, даже если бросок ее веника через крышу бани бывал неудачным

В случаях, когда баню для ночных обрядов заполучить не удавалось, девушки своей отдельной компанией шли купаться. В воду заходили в веночках, с букетиками из васильков в руке. Когда выходили из воды, бросали через себя левой рукой эти предметы в озеро или речку ). При этом произносился короткий приговор: «Куда мой веночек (букетик) поплывет, там мой суженый живет» ). Интерпретация была той же, что и при гаданиях с ивановским веником, брошенным в озеро. Погадать по характеру движения венка в реке не получалось, поскольку венок имел форму кольца, и течением его всегда несло вниз. Зато букет цветов всегда имел комель, по направлению которого и отгадывалась «судимая сторона». Особенно благоприятным было расположение букета цветами точно к девушке, а комлем на ту деревню, где жил желанный парень. Ожидалось, что девушка будет жить в любви и богатстве.

Парни в эту ночь после ритуального подглядывания за купающимися девушками (при этом иногда одежду девушек перепрятывали или забрасывали на крышу бани) собирались на площадке у крыльца одного из них, чтобы погадать с петухом ). Гадали обычно те, кому предстояло идти в армию. На крыльце располагали по кругу гадательные предметы: нательный крест (к службе в армии), кучка земли (к смерти), колечко (к женитьбе), лук (к слезам), монетка (к деньгам) и хлеб (к сытой жизни). Гадающий раскручивал сонного петуха, принесенного из сарая. Какой из предметов он клевал, такая судьба пророчилась парню.

Как видим, народных гаданий о судьбе и замужестве у молодежи было много. Конфликтных ситуаций участие в гаданиях почти не создавало. Взрослые, конечно, могли отругать за открытую зимой на всю ночь печную трубу или приоткрытую в сени дверь, да и вообще за участия в гаданиях, поскольку их считали «греховными». Но, в общем и целом, на гадания молодежи принято было смотреть сквозь пальцы. Опасность вступить в «иррациональный конфликт» с духами, предсказывающими будущее, по народным воззрениям водлозеров, подстерегала гадающую молодежь в весьма ограниченном круге мантических ритуалов.

В настоящее время старинная мантическая обрядность в юношеской среде почти исчезла. Старухи это объясняют тем, что в голодное военное и послевоенное время было не до гаданий. В этот период, по их мнению, как раз и прервалась связь поколений. Новая молодежь уже не знала ничего или почти ничего о гаданиях. Да и жизнь сильно изменилась. Общественное производство и процессы урбанизации совсем не располагают к исполнению большинства гаданий: петухов в доме нет, зерна нет, хомутов нет и т. д. и т. п. Рожь нынче вообще не сеют, а для букетов и венков девушки и девочки-подростки собирают любые полевые цветы, а не васильки. Каким образом гадать с ними, многие, похоже, не имеют понятия. В баню на Иванов день специально для поднятия девичьей славутности не ходят.

Славитница

Посмотреть скрытый текст
Добрая слава славутницы была желанной для каждой девушки. В норме любая девушка в традиционном обществе должна была обладать достаточной степенью славутности, чтобы без проблем выйти замуж. У девушек из состоятельных семей (всегда покрутниц, имевших несколько комплектов красивых нарядов) степень славутности была всегда высокой. Для девушек же из бедных семей повышение славутности было насущной задачей. На него были ориентированы особого рода магические обряды. В психологическом плане магия таких обрядов повышала самооценку девушки, серьезно влияла на смелость ее поведения в общественных местах (Логинов, 1988). Комплекс молодежной обрядности, направленной на повышение славутности, был ориентирован на то, чтобы нравиться не только конкретному лицу, но и широкому кругу лиц противоположного пола.

Специфический обряд магии повышения девичьей славутности исполнялся во время посещения девушками бани в Ивановскую ночь. В частности, девушка-славутница, желая помочь подруге, не пользовавшейся популярностью среди ухажеров, могла несколько раз хлестнуть ее своим веником и тем самым как бы поделиться с ней собственной славутностью. Считалось возможным перенести на себя в бане часть чужой славутности и не вполне добропорядочным образом. Но для этого девушке, остающейся в тени своих более удачливых сверстниц, надо было похитить веник какой-нибудь из славутниц и втайне париться им перед бесёдами и игрищами. Считалось, что привлекательность для парней славутницы при этом будет убывать, но повышаться у похитительницы ее веника ). Так что этот способ вполне можно рассматривать в качестве негативной магии. Впрочем, магия здесь, наверное, ни при чем. Главное, чтобы скромная девушка почувствовала себя уверенно, перестала стесняться, начала бросать на парней завлекающие взгляды. Смелость девушки и уверенность в себе всегда способствовали тому, чтобы скромница вышла из тени своих подруг, от природы наделенных большей красотой и половой привлекательностью. Для повышения девичьей «славы» юные водлозерки прибегали к широко распространенным в Олонецкой губернии способам. Например, собственноручно звонили в колокола в часовнях на Пасхальной неделе (в деревнях Пильмасозеро и Колгостров – и на Иванов день), чтобы их «слава» разнеслась так далеко, как далеко слышен колокол ). С этой же целью обмывали на Пасхальной неделе колокола, после чего умывали этой же водой лицо.

Чтобы нравиться парням, получать от них знаки внимания, девушки нередко прибегали к помощи магических специалистов. Например, в деревне Охтомостров перед часовенным праздником Казанской Божьей Матери девушки бегали к местному ведуну Ивану Егоровичу Суханову с просьбами сделать так, чтобы на танец весь вечер их приглашал какой-нибудь конкретный юноша. Ведун спрашивал его имя, брал у девушки платок и шел на сарай шептать заговоры. На бесёде девушке якобы надо было лишь махнуть платком в сторону своего избранника, как он тут же приглашал ее на танец ). Известен был на Водлозере также «магический» способ достижения лидерства на бесёдах. Для его выполнения, переступая порог бесёдной избы, девушка негромко, но твердо и уверенно произносила: «Здравствуйте, звери. Я – главный зверь. Я вас всех съем» или «Здравствуйте, звери. Я – лев. Я самый главный зверь». Обе заговорные формулы некоторые представители современной водлозерской молодежи и подростков активно используют и в наши дни, появляясь на дискотеке в Куганаволоке (
Согласно местным суевериям, девушка начинала нравиться парням, если часто и прилежно мыла пороги в своей собственной избе ). Возможно, оно связано с давно утраченной верой в «порогового» духа-«хозяина». Считалось, что невестка, часто моющая пороги в доме, не может не понравиться своей свекрови. Поверье это было так широко распространено в Водлозерье, что об услуге, оказанной матери мужа, и сейчас еще иносказательно говорят выражением «намыть зубы свекрови».

Чтобы нравиться лицам противоположного пола, водлозерская молодежь нередко прибегала к исполнению краткосрочных «присушек» и «отсушек», носивших «игровой» характер. Они исполнялись молодежью на профанном уровне, не несли в себе серьезного заряда негативной магии. Этим молодежные «присушки» отличались от любовных приворотов, совершавшихся магическими специалистами с целью обеспечения вступления девушки или женщины в супружество. Исполнением легких присушек в Водлозерье «грешили» не только девушки, но и парни. Последние использовали старинный обычай, обязывающий их угощать девушек на бесёдах и игрищах вяленой репой и сладостями. Пряник или кусок вяленой репы, избранные для совершения присушки, парни носили за пазухой, чтобы те пропитались их потом. Затем их слегка обсушивали и угощали ими на бесёде или гулянии ту девушку, которая нравилась. Иногда, для верности, с пряником или репкой поступали так, как с куском хлеба, которым в Водлозерье принято приручать собаку к новому хозяину, – продевали лакомство через рукав своей рубахи ). Говорят, что нужный эффект достигался: объект воздыхания на некоторое время начинал испытывать необъяснимую симпатию к лицу, чей пот был принят с едой внутрь во время угощения. Девушки подобную присушку пытались делать с помощью кормления парней сушеными ягодами черники. Но их требовалось заговаривать во время сушки прямо на противне. Заговор был прост: «Как эти ягоды сохнут, так сохнет раб Божий (имярек) по мне рабе Божьей (имярек)» или «Как эти ягоды сохнут, по мне рабе Божьей (имярек) парни сохнут» ). Затем этими ягодами на летнем игрище или же на бесёде девушка угощала того парня, для которого сушила ягоды, или же всех парней подряд, если хотела нравиться всем ).

Игровой характер носила также присушка, которую девушки делали на парней с помощью обряда, исполняемого в жаркой бане (То же, д. 404, л. 108–109). Решившись сделать присушку, девушка с подругами шла в протопленную баню позже всех. Нагая, она приоткрывала двери из бани и предбанника, капли воды с конца косы (ныне, когда ходят с короткими стрижками, воду стряхивают с челки) стряхивала на самое горячее место каменки и приговаривала: «Как горячая каменка, горит сердце у раба Божьего (имярек) по мне рабе Божьей (имярек). Как сохнет вода, сохнет раб божий (имярек) по мне рабе Божьей (имярек)». Все действо и слова повторяли три раза. Считалось, что присушка будет действовать, если водяной пар от каменки достигнет дома, в котором спит парень. Присушить таким способом того, кто жил далеко или за озером (за рекой), считалось невозможным. Если парень девушке надоедал, она шла в ту же самую баню, когда каменка в ней была совсем холодная, чтобы «навести остуду». Не раздеваясь, девушка стряхивала холодную воду с волос на камни и говорила: «Как остыла эта каменка, остыл раб Божий (имярек) ко мне рабе Божьей (имярек)». В наши дни указанным способом присушки и остуды все еще балуются в Куганаволоке девочки-подростки.

Современными девочками-подростками Куганаволока на сельской дискотеке практикуется и игровой способ вызывания приязни лица противоположного пола с помощью «лягушьей косточки». Чтобы заполучить такую косточку, отлавливают лягушку в период спаривания и бросают в муравейник живой, чтобы муравьи обглодали плоть. Потом из скелета лягушки выбирают две косточки. Одна из них напоминает рыболовный крючок, вторая – косточку-рогульку (косточку с развилкой). Если девушка хочет, чтобы какой-то юноша весь вечер приглашал ее на танцы, она зацепляет его костяным «крючком» сзади за рубашку и тянет к себе. Подростки уверяли автора, что способ этот действует очень эффективно . Когда парень надоедает девушке, она косточкой с развилкой отталкивает его от себя, после чего парень якобы сразу же перестает интересоваться владелицей косточки. В какие годы из девичьей среды указанные способы присушки и отсушки «перекочевали» в подростковую среду, сказать трудно.

Вне зависимости от применения или неприменения различных магических способов привлечения лиц противоположного пола, молодые люди влюблялись и страдали от неразделенной любви, как и в наше время. Чтобы облегчить неразделенные любовные переживания, производился простой обряд. Парню или девушке предлагали раскалить на огне нож и резко опустить его в сосуд с холодной водой лезвием вниз, приговаривая: «Как быстро нож остыл, так остыла, охладела раба Божья (имярек) к рабу Божьему (имяреку)» ). Некоторые информанты утверждали, что данный способ, если его производить многократно, ослабляет страсть, даже наведенную профессиональным специалистом в области магии.

В наши дни для овладения привязанностью лица противоположного пола изредка практикуется еще один способ, в котором нет действий, выраженных в глаголах «раскалять» (сердце), «сушить» и «присушить» (). Для его исполнения находят дома или приобретают в магазине небольшой навесной замок с запасными ключами. Когда любимый парень приходит в дом, замок тайно закрывают на ключ. Ключ вместе с замком кладут под свою подушку, потом хранят их вместе где-нибудь в укромном месте в своем доме. Один из запасных ключей обязательно незаметно опускают парню в карман. Предполагается, что парень, обнаружив в кармане незнакомый ключ, не поймет, кому он принадлежит, и выбросит его. Считается, что после того, как парень это сделает, он будет ходить к девушке, «словно там медом намазано». Если же девушка хочет прервать его привязанность, то открывает своим ключом замок. Временная присушка и «замыкание» должны были способствовать повышению девичьей славутности, вызывая разговоры, что такая-то (имярек) пользуется успехом у кавалеров.

К обрядности повышения славутности тесным образом примыкала магия, связанная с приближением замужества. Чтобы его приблизить, девушки скоблили упряжные дуги приезжавших в деревню сватов, а потом смешивали стружки с водой и пили эту воду перед бесёдами и игрищами (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 85). Во время свадьбы пытались первыми занять место, с которого только что встала невес та, как раз пребывающая на пике своей славутности, первыми схватить и съесть пироги, надкушенные женихом и невестой и брошенные в толпу девушек и т. д.

Высокая девичья слава не гарантировала выхода замуж за любимого парня. Иногда это приводило к неудовлетворенности девичьих амбиций. В этом случае девушка могла отважиться на исполнение любовного приворота. Такой поступок в деревне расценивался как большой грех перед Богом и его неисповедимыми замыслами, но это останавливало не всех. Казалось бы, цель благая – создать семью, но при этом применялась магия самая что ни на есть «черная».

Сделать приворот брался далеко не каждый магический специалист Водлозерья. Не делал любовных приворотов, например, выше упомянутый ведун А. Е. Базанов с Охтомострова. Не потому, что не умел, а потому, что был человеком, умудренным жизненным опытом, не желающим совершать насилия над личным выбором и волей другого. Ему приписываются такие слова в диалоге с самым недобрым колдуном Водлозерья XX в. Тимофеем Колецом: «Человека спортить али что сделать плохое, большого ума не надо. А людям мучаются. Надо делать добро. Знаю, что я могу добро сделать, я сделаю. А зла я не хочу делать» (АНПВ, № 1/85, л. 9). Действительно ли между ведуном и колдуном состоялся этот разговор, сказать трудно. Но не приходится сомневаться, что противоречия в деятельности колдунов и ведунов несли в себе ярко выраженный ценностный конфликт.

Нередко перед совершением любовного приворота требовалось разрушить уже существующую любовь между тем, кого хотела приворожить к себе девушка, и его нынешней «симпатией». Называлась такая магия «наведением остуды». Классический заговор на остуду приведен в работе «Русские заговоры Карелии»: «Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы дверьми, из дверей воротами, выйду в чисто поле. В чистом поле стоит ледяная изба (курсив наш – прим. автора)[21]. В ледяной избе сидит черт с чертихой. Да дьявол с дьяволихой: дерется, щипается, друг с дружкой настрету не стретается. А также и вам (имярек и имярек) не встречаться» ). «Аминь», заметим, в «черных заговорах» никогда не произносилось.

Заговор на любовный приворот был иным, но от этого не переставал быть «негативным» или «черным», поскольку имел целью нанес ти некий ущерб, вывести объект воздействия из естественно присущей ему нормы. Известный автору заговор водлозеров на любовный приворот звучит так: «Как радуются люди весеннему свету и ржаному цвету, так радовался бы раб Божий (имярек) рабе Божьей (имярек), не мог ни жить, ни быть, ни есть, ни пить, ни дни дневать, ни ночи спать без рабы Божьей (имярек). Аминь» ). Этот заговор начитывался на еду или питье, создавая своеобразную «программу», которая проникала в организм человека, когда он пил или ел, и начинала оказывать свое воздействие. Некоторыми девушками Водлозерья использовались для любовного приворота не требующие знания заговоров способы, связанные с примешиванием в пищу объекту воздействия собственных месячных. К этому вопросу мы еще вернемся в разделе «Обрядность семейных кризисов». Не использовалась вода или пища в другом водлозерском способе приворота. Для его исполнения берут свой волос и волос любимого, перевивают друг с другом и зашивают в лацкан его рубахи. Пока он носит эту рубашку, будет не в силах бросить девушку, которая совершила тайное магическое действо ). Способ этот бытует и в наши дни.

Еще один способ любовного приворота попал в Водлозерье в годы Великой Отечественной войны, когда там жили карелы, эвакуированные из района Сямозерья. Досконально подробности этого способа мы не знаем. Известно лишь, что для его исполнения девушка приглашала парня прийти в свой дом, посетить баню и заночевать в доме до утра. Но если юноша в баню не ходил, в доме не ночевал, то и свадьбы не было. По поводу того, за счет чего происходит такая присушка, мы слышали от водлозеров три предположения: просят помочь банного духа, наводят колдовство на одежду, которую предлагают одеть после бани, или «наводят колдовство» на простыни, на которых спит юноша после бани (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 100).

Магических способов присушки и любовных приворотов в Водлозерье знали немало. Но переоценивать роль такого рода магии в общем числе заключавшихся браков не следует. Даже в молодежной среде многие понимали, что присушки и любовные привороты закладывают основу бесконечной череды конфликтов в будущей семейной жизни

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Чтобы дети не грубили матери
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 11:52 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Рекрут

Посмотреть скрытый текст
Институт рекрутчины был введен в России в 1699 г., во времена правления Петра I. Количество рекрутов и время набора определялись высочайшим указом перед каждым набором. Податные сословия, в том числе крестьяне, в рекруты тогда отдавали пожизненно мужчин в возрасте 20–35 лет по решению общины. Ситуация на местах из-за возникающих споров часто приобретала исключительно конфликтный характер. Положение несколько улучшилось, когда срок рекрутской службы был сокращен в 1793 г. до 25 лет, а в 1834 г. – до 20 лет. В первой трети XIX в. кандидатов в рекруты начали определять не по решению общины, а по жеребьевке. Это успокоило прежние страсти, но возникли новые, поскольку по жребию в рекруты порой доставалось идти единственному парню в семье. Родители писали письма мировому посреднику, но в большинстве случаев «прошения оставались без удовлетворения» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 730, л. 23). Имели в Водлозерье также место случаи обмана семей рекрутов, которые должны были получать вознаграждение от общины в виде надела за то, что их сын поступал в рекруты по найму, освобождая другие семьи сельчан от процедуры жеребьевки ).

Рекрут, выслуживший срок, в России получал возможность освободиться от крепостной зависимости, заиметь паспорт и жить, где пожелает, в качестве разночинца. Для Водлозерья эта льгота была неактуальной, поскольку крепостные отношения там не сложились, а большинство водлозеров возвращались в родную деревню, предпочитая ее чужим краям. В середине XIX в. богатые люди законодательно получили возможность за деньги откупаться от воинской службы. Об этих сюжетах, а также о «рекрутской» обрядности по России в целом было сделано квалифицированное научное исследование автором из Санкт-Петербурга Ж. В. Корминой (Кормина, 2005). «Рекрутская» обрядность Олонецкой губернии подробно описана Петром Певиным в Олонецких губернских ведомостях в 1895 г. (Певин, 1895). Правда, статьи эти были написаны уже после воинской реформы Александра II, вводившей в России с 1874 г. всеобщую воинскую повинность со службой длительностью семь лет. Но все равно парня, провожаемого на срочную солдатскую или матросскую службу, крестьяне продолжали оплакивать, словно покойника (Певин, 1895, № 83). С введением всеобщей воинской обязанности призываемый на службу парень домой возвращался молодым, а следовательно, готовым вступить в брак. Таким образом, возрастной порог парней, оказывающихся на деревенском «рынке женихов», автоматически увеличился на срок, отводимый для прохождения армейской службы. Это, в свою очередь, изменило и возрастной порог деревенских девиц. На незамужних девушек, достигших 20 лет, русская деревня перестала взирать как на «перестарков».

С 1874 г. прошло так много времени, что старинную воинскую обрядность на Водлозере уже никто не помнит. В наши дни, если попросишь водлозерских старушек исполнить рекрутские песни, то услышишь в лучшем случае военные песни времен Русско-японской, Империалистической (водлозеры зовут ее Германской), Гражданской или Великой Отечественной войны. Так что из былого комплекса рекрутской обрядности нам удавалось записывать обычаи, связанные в основном с проводами на войну или в армию, хотя некоторые предания о воинском прошлом водлозеров уходят корнями во времена куда более древние, чем рекрутская реформа Петра I. Потомки обруселой чуди и «новгородцев» сами себя в период средневекового прошлого описывают как сообщество людей смелых, решительных и даже воинственных. Именно себе они приписывают победу над каргопольским князем Вячеславом – верным сателлитом Москвы и победителем чуди в Заволочье (Харузин, 1894, с. 320–321). Впрочем, к новгородцам средневековые водлозеры тоже не всегда были лояльны. Автору как-то было указано место у Имешьострова, где, по преданиям, водлозеры пустили ко дну то ли ладью, то ли лодку с новгородскими ушкуйниками. В Смутное время, в начале XVII в. водлозеры собственными силами, без помощи стрельцов и пушкарей с укрепленного городка на острове Пога перебили, а частью пленили отряд из 79 казаков около деревни Канзанаволок (Там же, с. 320). «Паны» те были умелыми и жестокими воинами. Впрочем, богатырями себя водлозеры никогда не мнили. Со смехом вспоминали, что почти за 200 лет рекрутчины в гренадеры (их рост превышал 180 см) из них попали всего два человека. От рекрутчины водлозеры, судя по их семейным преданиям, не бегали, зато сами укрыли на Водлозере не один десяток беглых солдат в XVIII–XIX вв. (Логинов, 2006 г., с. 44).

Современная армия – не пожизненная рекрутчина. Призывника перед медкомиссией не расчесывают расческой покойника и не моют покойницким мылом, чтобы он докторам показался непригодным для службы. Почти не осталось и примет о скором призыве в армию. Эти приметы всплывали в народной памяти в Гражданскую, финскую (водлозеры называют ее «шведской»), в Великую Отечественную войны, отчасти – в афганскую и чеченскую. Призыва в армию ожидали, если замечали, что смола из избы вытапливалась на улицу; если в гадании с петухом и кучками зерна птица клевала кучку с нательным крестиком парня (см. выше); если в карточном гадании несколько раз подряд выпадали карты на «дальний путь» и «казенный дом»; если по ночам видели во сне дорогу или «дорожные» деревья на росстанях
Прикидываться немощными и больными, чтобы уклониться от службы в армии, у водлозеров было не принято. Первый случай, когда вполне здорового молодого человека родители «отмазали от армии», произошел на Водлозере менее 10 лет назад. Счастья это ему не принесло, «по пьяному делу» он совершил преступление и получил срок заключения. Теперь, когда срок службы сокращен до одного года и солдат-срочников перестали посылать в «горячие точки», служба водлозерам представляется чем-то вроде удобного случая повидать российскую действительность за пределами малой родины. В местной школе неплохо поставлена работа по патриотическому воспитанию. Стенды с фотографиями бравых парней, пребывающих на срочной службе, висят на почетном месте, регулярно обновляются. Отношение к воинской службе среди призывников и их родителей в массе своей остается положительным.

До Великой Отечественной войны срочная служба в Красной армии считалась даже престижной. Многие деревенские парни возвращались в Водлозерье из армии, твердо освоившими грамоту, повидавшими жизнь. Если в 1920–1930-е гг. парня в армию не брали на основании решения призывной медицинской комиссии, считалось, что ему сильно не повезло . За забракованных комиссией даже девушки шли замуж крайне неохотно, словно за больных или стариков ). В 1930-х гг. и позднее о парнях, которых не брали в армию, складывали сатирические частушки. Приведем одну из них.
Дролю в армию не взяли,
Дали беленький билет.
Стало совестно, девчонки,
С бракованным сидеть.



В некоторых частушках выдвигались самые невероятные, часто непристойные, причины выбраковки парня из числа будущих солдат. Под стать сатире были и частушечные ответы тех, в адрес кого они пелись. Напеть их на магнитофон или под запись в блокнот старушки отказывались. Приведем лишь одну частушку из репертуара мужских ответов на такую критику.
Меня в армию не взяли,
Есть одна запиночка:
На х…, на самой плеши,
Выросла щетиночка.


В наши дни обрывки подобных частушек мужчинам приходят на память, когда им хочется грязно пошутить. Ныне традиция петь частушки по поводу призыва в армию осталась в прошлом.

Повестка с указанием числа, когда следует явиться на сборный пункт, в мирное время приходила призывникам («некрутам») за неделю до отправки в армию. После получения повестки в крестьянском хозяйстве резали барана, мясо которого уходило на угощение родных и соседей на прощальных застольях ). Всю неделю призывники гуляли по деревням, прощались с родственниками, друзьями, девушками и соседями. С этой целью «некрута» проводили специальные прощальные вечеринки по очереди в каждом доме. Прощальную вечеринку могли провести также в доме дяди или тети призывника ). На вечеринках сначала исполнялись причитания, после причитаний – песни о войне. Пример рекрутских причитаний Водлозерья содержит работа «Русские плачи Карелии» (. «Рекрутских» песен было в старину много, но до наших дней, похоже, дожили только две: «Рекрута, рекрутики ломали в поле прутики» и «Последний нынешний денечек», которые сегодня поют призывникам лишь старухи ). Обязательной песней прощальных вечеринок вот уже лет 60, если не более, является песня «Как родная меня мать провожала», которую за вечер исполняют хором по нескольку раз. Поют также песни о службе в армии, включая песни «афганского» и «чеченского» циклов. В старину пели также протяжные старинные песни, плясали кадриль, ланцы.

Вплоть до Великой Отечественной войны в Водлозерье среди призывников устраивали конные состязания. На острове Канзанаволок «некрута» скакали от деревни Канзанаволок до деревни Коскосалма, на острове Пога – вокруг острова, в Пильмасозерском обществе – от деревни Келкозеро до Пильмасозера. В гривы лошадей вплетались разноцветные ленты и банты, их привязывали также и к седлам. К сбруе лошади под шеей непременно крепился звонкий медный колокольчик. Победителей у околицы встречали девушки, пели им заздравные песни, обнимали и целовали, дарили венки из цветов. Если в пути кто-нибудь не удерживался в седле и падал с коня, считалось, что служба у него пойдет плохо, а живым со службы он, может быть, и не придет. Говорили: «Если кто упал с коня, то не солдат и был» (ФА ИЯЛИ, № 3294/29; АНПВ, № 2/82, л. 1).

До 1960-х гг. у водлозеров встречался обычай сажать у дома березку перед уходом парня на военную службу ). Делать это мог отец или дядя парня, самому же призывнику сажать дерево не полагалось. Собственноручно мужчина сажал дерево «на свое имя» в том случае, когда его призывали на вой ну. Если дерево приживалось, то думали, что воин вернется живым ). Правда, сажали такие деревья далеко не все.

В старину «некрута» перед уходом в армию брали из завалины или из подполья родного дома горсть земли, которую насыпали в холщовый мешочек и носили с собой в кармане. Еще в Великую Отечественную войну с этой землей бойцы из Водлозерья поступали по старинной традиции: насыпали немного на бруствер окопа, думая, что она защитит от пули (АНПВ, № 2/82, л. 3). После боя родную землю с бруствера снова клали обратно в мешочек. Высушенным кротом, символической заменой земли, как это часто делалось водлозерами при отправлении на чужбину, при отправлении на войну «родную землю» не заменяли. В наши дни землю с собой на срочную службу в армию уже никто не берет. Для защиты от пуль водлозеры в Великую Отечественную войну также носили у сердца зашитую в мешочек соль, освященную в часовне стариками до восхода солнца на Великий четверг
Перед отправлением на призывной пункт родители многих «некрутов» обращались к специалистам в области магии, чтобы сделать службу в армии безопасной . В качестве обереговых текстов в Водлозерье использовались апокрифы «Сон Пресвятой Богородицы» (см. 2-ю часть раздела 6 главы 2) и «Письмо Бога»[22], чтобы парня не ранили и не убили ни пули, ни сабли, ни другое оружие. Записанные тексты вкладывали в карман или в ладанку на шее «некрута» в день отправки на призывной пункт. Кроме того, апокрифы прочитывали трижды над нательным крес том «некрута» (АНПВ, № 2/82, л. 2). В наши дни, когда солдаты ладанки не носят, а найденная у кого-либо из них записанная молитва может вызвать насмешки сослуживцев и командиров, тексты начитывают трижды на стакан воды, который предлагают выпить призывнику. За современными текстами в Куганаволоке раньше обращались к З. И. Осиповой, теперь идут к А. В. Пименовой (. Еще один магический способ уберечь парня от превратностей современной армейской службы водлозеры, видимо, заимствовали в городе. Он состоит в том, что нательную одежду призывника, пропитанную его потом, складывают в сковороду, накрывают крышкой и прячут до конца службы в самый дальний угол дома. Говорят, что данный способ еще никого никогда не подводил ).

Накануне отправления в армию, до наступления полудня, «некрута» посещали могилы родных на кладбище, рассказывали покойным о предстоящей службе, прощались. Некоторые призывники делают это и ныне. Вечером проводили прощальную вечеринку. На нее собирали гостей специально, уже без тех друзей рекрута, которые тоже уходили в армию на следующий день. Приглашали всю родню, крестных родителей, девушек и парней своей деревни. Веселья было мало, поскольку в старину эта вечеринка большей частью посвящалась причитаниям и прощанию. Причитывала мать, крестная мать или специально приглашаемая вопленица. Было это так давно, что нынешние информанты рекрутских причитаний уже не помнят. Кроме рекрута причитывали также и жене, если парень успевал жениться до армии. Во время причитаний собиралась помощь мелкими монетами, чтобы на эти деньги парень мог купить табак или сладости в первое время службы .

После завершения прощальной вечеринки «некрут» выходил на улицу попрощаться с родимым домом, баней, полем и родным берегом. В наши дни это тоже делается (полей, правда, ныне нет, к полям не ходят), но вслух слов не говорят, прощаются мысленно. В старину, скорее всего, с полями, с родным берегом разговаривали как с живыми существами, напрямую обращались к духам-хозяевам двора, бани. К домовым обращались со словами: «Хозяин батюшка, хозяйка матушка, малые детушки, ухожу в армию (на войну) раб Божий (имярек). Спасите и сохраните моих родителей (и далее всех перечислял домашних)» ). По возвращению из армии тоже требовалось сказать домовым о том, что он, «некрут», явился домой, поблагодарить их за то, что с домом и домашними в его отсутствие ничего плохого не случилось.

В день отъезда на призывной пункт после завтрака в доме в старину производился обряд благословения парня с хлебом, солью и иконой ). Делали это родители, а если они уже умерли, то родная тетка парня. Формула благословения была примерно такая: «Бог тебя благословит, чтобы отслужил и вернулся домой (к отцу и матери)». Нынче хлебом и солью не благословляют, но рюмку водку в дорогу на призывной пункт пьют почти всегда. Одевали парня в дорогу на призывной пункт хуже, чем обычно, поскольку одежда его все равно выбрасывалась по прибытию в воинскую часть. Приличный вид имел только армяк, который в старину справляли на деньги всего общества, чтобы в пути парень не выглядел, как оборванец ). Собравшись в путь, по русскому обычаю, семья садилась на лавки, чтобы помолчать перед дальней дорогой. После этого все домашние и призывник выходили на улицу. Там уже собирались провожающие со всей деревни. Молодые парни приходили с ружьями, имея с собой до 24 холостых зарядов (полный патронташ) на каждого. Стрелять начинали, как только парень появлялся на крыльце. В шутку водлозеры этот обычай объясняют так: «Стреляем, чтобы наш воин выстрелов не боялся» ). Думается, что на самом деле звуками выстрелов, как и на свадьбе, пытались «отогнать» нечистую силу. В наши дни ружья имеются уже не в каждом доме, поэтому стрелять на проводах стали меньше, но без стрельбы в воздух ни одни проводы в армию не обходятся. Сойдя с крыльца, призывник делал вид, что забыл что-то дома, и возвращался на очень короткое время домой, чтобы вернуться непременно назад из армии. Прежде чем покинуть дом, рекрут заглядывал в печь, что, по местным поверьям, тоже должно было помочь ему вернуться в родной дом ). Многие и в наши дни поступают точно так же. Стрельбу в воздух провожающие начинали каждый раз, когда рекрут преодолевал какую-то естественную или символическую границу (при выходе на крыльцо, при отчаливании лодки от берега, при расставании призывника с какой-либо частью провожающих на росстанях или перекрестках дорог –

Отец с матерью и любимая девушка, если она была, провожали парня до какой-нибудь значимой для общины или отдельной деревни сельской границы. По пути к месту расставания с семьей в весенний призыв водлозерские «некрута», согласно старинной традиции, срывали правой рукой ветку черемухи или вербы, отдавали сестре или любимой девушке, и та несла ее до прощальной развилки дорог. Ветку эту у водлозеров лентами не украшали, на большой угол избы с улицы не прибивали, как это делается в северном Прибелозерье, а прятали дома за икону и хранили до возвращения парня из армии (
Для островных и материковых деревень северной части Водлозера значимой для общины границей был берег у начала почтового тракта на Пудож (строго у перевоза через пролив к Пречистинскому погосту). Люди приставали на лодках, прощались здесь с парнем и его друзьями, после чего возвращались домой. Жители деревень с полуострова Куганаволок прощались с рекрутами там же, но ехать на лодке через озеро им было не обязательно. Этот путь они могли проделать и по тележной дороге. Население южной и юго-восточной части Водлозера провожало своих «некрутов» в лодках до берега напротив деревни Маткалахта, к которому также подходил почтовый тракт. Из отдаленных от Водлозера деревень люди передвигались пешком до озера, здесь прощались с рекрутом, а дальше он с друзьями ехал в лодке до начала почтового тракта на Пудож. Из деревни Луза (до 1927 г. призывники оттуда направлялись в Пудож, а не в город Онегу) путь был столь долог, что родители парня провожали только до Лузского ручья на границе лесных угодий своей деревни с угодьями соседней деревни Калакунда, ныне границы между Карелией и Архангельской областью.

Как только лодка с призывниками отчаливала от берега, оставшиеся на берегу родные бросали в воду нечетное число «светлых» (т. е. посеребренных) монет в качестве расплаты с водяным за удачный переезд через озеро. В наши дни многие тоже так поступают, даже если по озеру не едут ). Теперь монеты бросают в озеро, «чтобы дорога была удачной, а служба легкой». Остававшиеся на берегу девушки и женщины пели вслед удаляющейся лодке, пока она не скрывалась за каким-либо островом или не отдалялась настолько, что песни уже не могли долетать до рекрутов ).

В старину места расставания «некрута» с родными маркировались деревянными придорожными крестами, а чаще – живыми деревьями с выдолбленной в стволе нишей для никатриона, медного складня или небольшой иконки. Такие деревья в Водлозерье именовались «часовнями» (Червякова, 2001, с. 286). Около придорожных крестов или свое образных «часовен» молились, расставаясь с «некрутом». Если провожатые уходили дальше, то расставались все равно у приметных деревьев, которые росли на границах меньшей значимости, чем вышеотмеченные. На память у таких деревьев отсекали сучки на расстоянии примерно метр от ствола или делали на стволе глубокую затеску («мету»). Если человек возвращался с войны живым, в качестве «меты» на стволе вырезались годы военной службы. Одна такая «мета», с надписью «1914–1915», сохранилась на дереве у Лузского ручья ). Деревья с «метами» назывались в Водлозерье «метными» ). Они, подобно деревьям-«часовням» и «дорожным» деревьям, причислялись к священным. Считалось, что человека, который срубит такое дерево, неведомая сила накажет отнятием рук или ног.



Свадьба

Посмотреть скрытый текст
чем больше у девушки было ухажеров в одной деревне – тем лучше для нее, чем больше симпатий к разным девушкам у парня – тем хуже для него.
«Если худо заходишь то, как замуж выходить будешь?
Перед выездом на сватовство с непредсказуемым результатом производили некоторые магические действия. Например, переворачивали вверх ножками все табуретки и стулья в доме, чтобы «порозными», т. е. с пустыми руками, домой не приехать; в карман свату клали «бабий» повойник с заколотыми в него иголками, чтобы легче было «обабить», т. е. сосватать невесту ). При поездке в санях поддужные колокола снимали и клали в карман, чтобы никто не догадался о цели поездки, не навел порчу и сглаз на сватовство и самих сватов. Сваты, приезжавшие в отдаленные деревни, интересовались, ходит ли девушка на бесёды. Если нет, ее не сватали. Избегали также свататься в семьи, люди в которых страдали от тяжелых наследственных болезней, слабоумия, пьянства. Сторонились сваты и семей откровенных бездельников, которые были всегда к тому же и самыми бедными на деревне. Славутность подобных невест расценивалась как отрицательная.
Как бы ни развивались события, отказывать сватам устно, в категорической форме было не принято во избежание конфликта, в котором сторона сватов могла прибегнуть к мести магическими способами. Но если пироги и самовар на столе никак не появлялись, сватам ничего не оставалось иного, как уйти, чтобы попытать счастья в другом месте.

Молодежь конфликтов с неудачниками-сватами не опасалась. При неудачном сватовстве старались напихать в сани сватов прошлогодних веников. Это называлось «подложить старую Анисью» ). «Привезти Анисью» со сватовства не желал никто. Кроме того, молодежь позорила неудачливых сватов и в своей деревне. Для этого на Масленицу их силой усаживали в перевернутую сучками вверх борону и катали на таком «транспортном средстве» по улице.

Отказ сваты могли получить и после угощения пряжеными пирогами, если в результате переговоров с родителями не приходили к взаимному согласию по поводу расходов, связанных с предполагаемой свадьбой. Он был менее обидным для сватов, но тоже не гарантировал от подкладывания в сани «старой Анисьи». Договаривались стороны в первую очередь о том, сколько денег сваты готовы заплатить за невесту в качестве «выкупа», что в приданое невесте дадут ее родители. То и другое должно было примерно уравновесить друг друга. Выкуп шел на обеспечение родни жениха подарками и организацию застолья в доме невесты, а приданое должно было обеспечить молодую семью скотинкой и самыми необходимыми на первое время вещами. Во времена, когда на Водлозере побывал И. С. Поляков, в приданое обязательно входил ткацкий станок (Поляков, 1991, с. 152), который для невесты изготовлял отец или кто-нибудь из родственников-мужчин. В XX в. уже ограничивались прялкой и некоторым количеством готовой пряжи или кудели. Значительных, по крестьянским меркам, денег стоили в приданом икона Богоматери, постель, подушки, многочисленные домашней выделки вышитые полотенца и станушки от женских рубах. Количество полотенец и станушек оговаривалось особо, потому что каждому родственнику и каждой родственнице со стороны жениха требовалось сделать подарок именно вышитыми изделиями. Матери, имеющие дочерей на выданье, заранее запасали и делили между ними также отрезы материи и посуду, а домашний скот выделяла невесте вся семья ). Семья невесты несла больше экономических потерь от выдачи девушки замуж, чем семья от женитьбы сына. Недаром родитель при рождении дочери ворчал обычно, что если девочка выживет, то будет им «угла сбавить».

Если семью жениха знали недостаточно, сторона невесты ссылалась на необходимость провести собственную «думу» – совет с родственниками невесты. Это требовало некоторого времени, чтобы собраться и отдельно от сватов обсудить брачное предложение. Согласия на брак еще раз спрашивали у девушки. У невесты могли быть свои резоны в согласии или не согласии идти замуж за конкретного жениха. Например, очень неохотно водлозерские девушки шли замуж в деревню Вама. Этот стереотип поведения местных невест нашел отражение в частушке:
Не пойду на Ваму замуж,
Там высокая гора,
Не велика моя сила,
Тяжело носить вода.



Откровенно применять насилие к девушке, принуждать ее к нежеланному замужеству было не принято. Каждый в Водлозерье знал пословицу: «Не пришлись телом, не приделаешь и делом» ), т. е. колдовством.

Невеста кланялась в ноги родителям и говорила о своем решении. Она могла без указания мотива отказаться от предложенного замужества, но отказ ее не означал полного провала миссии сватов. Если родители девушки были склонны заключить брак, то оставалась надежда, что ее удастся уговорить. У родителей и родственников невесты также могли возникнуть сомнения, стоит ли девушку отдавать замуж в малознакомую семью. В подобных случаях сватам говорили, что требуется на месте ознакомиться с хозяйством жениха. Таким образом, в случае отказа невесты выходить замуж или при невозможности быстро собрать родственников на «думу», а также при необходимости съездить ознакомиться с хозяйством жениха ответ откладывался. Следовательно, откладывался и этап просватовства. Подобный исход, тем не менее, расценивался как частичная удача сватов. Поэтому домой они могли уехать с колокольчиком, звенящим под упряжной дугой.

Несогласие девицы идти замуж обычно преодолевалось. Девушку, как правило, начинали уговаривать все родственники и знакомые. Они расхваливали достоинства жениха, а часто выдвигали веский в условиях деревенской жизни довод: невозможность выдать замуж младших сестер, пока старшая остается незамужней. Для уговаривания невесты сторона жениха иногда посылала к ней знакомого колдуна. Приехав к девушке, колдун беседовал с ней. Потом как бы невзначай проводил по волосам и спине («по хребту») девушки своей ладонью. Этот прием, как говорят, действовал неотразимо (. По некоторым сведениям, сторона невесты прилагала все усилия, чтобы не допустить «приаминивания» ее магическим специалистом . Ведун или колдун[24], чтобы склонить девушку к замужеству, мог также усадить ее на подушку, в которую заранее читался специальный заговор (. Девушка, сама не зная почему, соглашалась, жених ей начинал нравиться. Карелы из Сямозерья, эвакуированные в годы Великой Отечественной войны в Водлозерье, исполняя данное действо, утирали платком лицо и щеки невесты и этим платком проводили по ее волосам и спине , ).

У колдуна Колеца с Пелгострова был свой магический способ: «…в воронец три раза ударит, и говорят там, что… Потом (невесте) скажет: “Никуда не денешься, следом побежишь”» (АНПВ, № 1/85, л. 9). Если магические действа не вызывали нужного воздействия, колдун начинал угрожать девушке порчей, поскольку не желал позорить свое имя. Колец, как утверждают водлозеры, не раз осуществлял свою угрозу. Приведем пример. Девушке, отказавшей его протеже, он заявил: «За этого парня не пошла, значит, ни за кого больше замуж не пойдешь». Говорят, что лицо этой девушки еще лет 20 оставалось красивым, но на следующий день после отъезда Колеца пальцы ее рук так скрючило, что она лишилась возможности делать крестьянскую работу, а могла только шить на швейной машинке. Поэтому никто ее не взял замуж ). Памятуя об этом и подобных ему случаях, девушки обычно поддавались на уговоры Колеца и других колдунов. Так что содействие колдуна в выдаче девушки замуж, как правило, бывало более или менее удачным. Иногда магическим способом удавалось лишь склонить девушку к заключению брака, но не «слюбить» пару. Рассказывая об этом, водлозеры обычно вспоминают трагичную историю судьбы Ольги Мачехиной из деревни Маткалахта, которую выдали замуж при помощи Колеца за нелюбимого ею парня. Говорят, что муж «ее даже за косы привязывал, за лодкой таскал по воде», чтобы с ним была, из дому не убегала. Она же «потом задавилась, в петлю ушла» .

Как видим, использование стороной жениха магических специалистов, чтобы сломить волю девушки, не желающей вступать в брак с нелюбимым, вызывало иногда конфликт невесты с магическим специалистом, завершающийся причинением ей тяжких психологических травм. Подавление колдуном воли девушки далеко не всегда избавляло ее от затяжных межличностных конфликтов уже в замужестве. Порою эти конфликты имели трагический исход.

Если сватовство тормозилось только желанием узнать, каково хозяйство у жениха, все было проще. К приезду представителей стороны невесты в дом жениха приносили занятые на время у соседей вещи, в хлев заводили соседский скот, чтобы пустить пыль в глаза. Нельзя было подменить на время лишь жилище, по состоянию которого приезжающие и судили о достатке семьи жениха. Приезжающие посмотреть хозяйство обычно не были уполномочены давать окончательный ответ. Ответ передавали с нарочным (обычно подростком) особой запиской. В записке содержался либо положительный ответ с указанием времени свадьбы, либо вежливый отказ: мол, девушка еще слишком молода для брака. Вымещать обиду при отказе на отроке, доставившем записку, было не в обычае крестьян.

Обрядность «просватовства» исполнялась после положительного ответа сватам. Она включала в себя действа, связанные с «рукобитьем» и «богомольем». Просватовство непосредственно начинало «обряды перехода» из прежнего молодежного состояния парня и девушки в состояние людей, обладающих семейным статусом.

Рукобитье состояло в том, что в знак твердости решения сыграть свадьбу сваты и родитель девушки оборачивали правую руку полой одежды («чтобы семейное счастье не ушло в чужую семью») и ударяли рука об руку. Далее начиналось богомолье. От огня в загнетке печи, чтобы поставить дело под покровительство духов домашнего очага, зажигали свечу перед домашними иконами, начинали совместную молитву. Один из сватов звонил в привезенный с собой колокольчик в знак того, что невесту они просватали. В случаях, когда девушку отдавали замуж против ее воли, она пыталась загасить свечу, чтобы богомолье не состоялось. Но этот шаг всегда был обречен на неудачу. По завершении молитвы невеста садилась на лавку. Потом начиналась первая «заплачка». С этого момента невесте предстояло изображать «несчастную» долю, причитывать по своей девичьей воле, которой она пользовалась в родительском доме и которой будет лишена в семье мужа. Если девушка умела причитывать, то исполняла причитания сама, если нет, ей помогала более опытная плачея, а девушке оставалось лишь повторять за ней слова. Приведем пример:
По сегодняшнему денечку
Как не в колокол ударили,
Не к обедне затрезвонили,
Мою волю обневолили.
Подломились ножки резвые,
Помутились очи ясные,
Верно, надо прослезитисе
Да принародно остыдитисе.
Погляжу я, красна девушка,
Во честной да во большой угол,
Там два ворона слетаются,
Там два ворона съезжаются,
Там два свата вместе сходятся.

(Кузнецова, 2001, с. 274)

Затем невеста вставала, подходила к печи, задавая вопрос: «Кто зажег свечу для богомолья?» После этого она поочередно подзывала к себе отца, мать и остальных членов семьи, кланялась каждому в ноги, обнимала и прощалась, причитывая. Женщины, к которым она обращалась с причитаниями, «отплакивали» ей, выражая сожаление о том, что девушку вскоре ожидает подневольная жизнь в чужом доме.

С точки зрения «теории перехода» А. ван Геннепа, после завершения обрядов рукобитья девушка отрешалась от прежнего «состояния девичества». Ей предстояло пройти через «пороговую» («лиминальную») стадию, миновав которую, она «восстанавливалась» в новом качестве – лица, обладающего статусом замужней женщины. Обрядовую метаморфозу с этого момента проходил и ее избранник.

Закончив причитывать, девушка всем сватам повязывала через правое плечо по вышитому полотенцу («утиральнику»), а отцу жениха – два полотенца крест-накрест ). Жениху невеста на шею повязывала шелковый или атласный платок, а шапку его украшала красными и розовыми лентами, что служило до конца свадьбы знаками отличия его от остальных участников свадебных церемоний ). Будущей свекрови через сватов она передавала полотенце с вышитыми концами. В залог твердости уговора родители невесты вручали сватам шерстяной или шелковый платок, иногда – сарафан из заранее заготовленного дочерью приданого. Самый богатый залог Водлозерья, на памяти наших информантов, состоял из двух парочек (комплектов из юбки и кофты) и сарафана (. И это, по нашему мнению, явный показатель общей бедности водлозеров в старину. В заключение рукобитья все садились за стол. От стороны невесты подавали обязательную яичницу («селянку»), от сватов выставлялось вино). На этом просватовство заканчивалось.

Возвращались сваты со звенящим поддужным колоколом и развевающимся на дуге залогом, распевая песни. Правда, торжество их могло быть лишь временным. Родители девушки еще имели право отказаться от уговора, выдать дочь замуж за более достойного жениха, если он приезжал свататься «вперебой» до назначенного дня венчания. В таком случае данные в залог вещи возвращали первым сватам. Последние, выказывая свою обиду, прибывали в деревню невесты и раскатывались по ней с залогами, привязанными к лошадиной дуге. Такое поведение считалось позорящим семью, которая не сдержала своих обещаний . Как видим, вместо неприятных слов, высказываемых в глаза обидчикам (а именно такие слова обычно влекут за собой все усиливающуюся конфронтацию), в деревне широко использовали понятную каждому деревенскому жителю традиционную знаковую систему, позволяющую как объявить об отказе в сватовстве, так и выразить очевидное неудовольствие лицам, нарушающим данную перед иконами клятву.

Поездки невесты для приглашения родни на Водлозере именовались «поездками с добровтом». Первый визит она наносила крестной матери, роль которой в предстоящей свадьбе была наиболее значимой. Поездка эта, согласно изысканиям В. П. Кузнецовой (Кузнецова, 2001, с. 274), начиналась с причитания, в котором невеста, проснувшись, просила родителей дать ей коня, сани и извозчика (в роли извозчика обычно выступал ее брат). Из девичьей косы мать выплетала ленту-косоплетку и вплетала ее снова, но уже в полкосы. К концам косоплетки крепили булавками широкие цветные ленты, ношение которых давало понять всем, что девушка просватана. Подруги («приплачницы»), вызвавшиеся ее сопровождать, пели протяжные «невестины» песни: «Пташка вольняя, ой, распривольняя», «Отлетай-ко, мой да соколик», «Из-за лесу, лесу темного» («Отставала лебедь белая»). Ехали в выездных санях с колокольчиком под дугой. Невеста, прибыв на место, причитывала перед крыльцом, крестная мать выходила пригласить ее в дом, где для гостей уже был накрыт стол. Невесту вели под руки подруги. После угощения невеста вновь причитывала, благодарила за угощение. «Божатка» (крестная мать) причитывала ей в ответ, оплакивала будущую жизнь девушки в замужестве. И так повторялось в каждом доме родственников. Каждый, кому причитывала невеста, дарил ей подарок, например, ткань на платье или сорочку, а она с причитанием же благодарила. В завершение девушка причитывала у порога, прощаясь с гостеприимным домом. «Покрасовавшись» (походив) по «горенке», невеста позволяла себя увести на улицу. От крестной матери возвращалась домой, где в причитаниях рассказывала, как хорошо ее принимали в гостях.

Вечером того же дня к ней приезжали жених со сватами «на уговорку» – договариваться о дарах. Согласно исследованию Кузнецовой, ), для их встречи невеста надевала парадный наряд (см. ниже) и садилась в большой угол на подушку. Собиралось много народу, приходила молодежь, а также соседи, в основном женщины. Когда появлялся жених, девушки и женщины хором исполняли причитание «Наставала туча темная». Жених здоровался с невестой за руку, а остальным кланялся. Всех угощали, за стол садились парами: жених рядом с невестой, шафера (два парня с его стороны) с шаферинами (двумя девушками с ее стороны). Пели песню «Как по садику, садику», девушки и парни ходили «со вьюном», плясали кадриль, лансье. Невеста причитывала, корила сватов, высказывая в их адрес в шутливой форме нелестные пожелания. На «уговорке» она дарила жениху еще один платок.

После отъезда гостей невеста переодевалась, садилась с подругами кроить и шить жениху нижнее белье (порты и рубаху), шить наволочки, вышивать закрайки полотенец «настилальников» и «образников», кисеты, подолы станушек, свадебную скатерть, подзоры к кровати и т. д..). Подружки каждый вечер, а иногда и днем помогали ей вышивать и дошивать все, что требовалось. Одной только свекрови требовалось в подарок подготовить нижнюю (для тепла) сорочку и несколько верхних (надеваемых под сарафан) рубах с вышитыми подолами. Высота вышивки рубахи для свекрови должна была быть до трети высоты подола. В собственной свадебной рубашке невесты вышитыми должны были быть не только подол, но и оплечья (если рубаха была поликового типа), а также ворот и грудь. К исходу недели «коробейко», изготовляемый из долбленого ствола осины, должен был быть наполнен. Богатые невесты для хранения своего приданого имели покупные сундуки или продолговатые с закругленными краями покупные коробейки с откидной крышкой, запираемой на висячий замочек. Девушке-первенцу было несколько легче подготовить приданое, поскольку от родной матери она получала не только вышитое полотенце в числе почина своего приданого, но и «посаженую» (свадебную) скатерть, расшитую полихромными узорами, специальное полотенце с вышитыми или плетеными концами, служившее для украшения икон, а также икону, с которой мать сама выходила замуж.

Практически каждый день невеста была занята сбором помощи в виде денег в тех деревнях, в которые приезжала «с добровтом». На поднос, что несла невеста, клали бутылку водки и стопку. Каждый мужчина, который хотел помочь невесте деньгами, выпивал стопку водки и клал деньги на поднос. Водкой в старину при сборе помощи угощали только мужчин, а женщины могли лишь пригубить рюмку и снова поставить ее на поднос, положив на него деньги ). Неженатым мужчинам водки не предлагали, хотя и они могли внести свою лепту в помощь невесте. Тех, кто клал на поднос щедро, девушки в своих песнях хвалили, а тех, кто бросал мелочь, – хулили.

За день до свадьбы, под вечер, невеста ездила с подругами к жениху на свадебную вечорку. В доме собиралась местная молодежь. Плясали под песни-«коротушки» (кадрильные) и под гармонь. Так же, как и на «уговорке», всех присутствующих угощали чаем и выпечкой. Если жених жил близко, то и у него в доме проводили вечорку. В канун свадьбы вечорка проводилась непременно в доме невесты, куда приезжал жених с многочисленными друзьями. После вечорки иногда устраивалась «невестина баня», в которую девушка шла со своими сестрами и подругами (НАКНЦ, ф. 1, оп. 50, д. 1135, л. 2). В бане невеста сидела в портах и рубахе, изготовленной для жениха, чтобы материя напиталась ее потом. Делалось это из суеверия – дескать, муж, надев на себя эту рубаху, станет крепче любить жену. Пот из рубахи и портов могли выжать в бочку с брусничной водой, чтобы поить ею женихову родню на свадьбе. Закончив манипуляции с портами и рубахой, невеста выплетала девичью косоплетку и дарила ее младшей сестре или подруге с надеждой, что ношение ее ленты поможет той в скорейшем замужестве. В эту ночь подруги по домам не расходились, оставались ночевать у невесты.

Жених в предсвадебную неделю тоже ездил по родне («по породе»), приглашал тех, кому предстояло присутствовать на свадьбе в доме невесты, собирал помощь от родственников. Еще одной заботой жениха и его родителей было найти хорошего дружку к предстоящей свадьбе. О свадебном дружке водлозеры говорили, что он «жизнь жениха и невесты сдруживал» ). На роль дружки обычно приглашали родственника – брата жениха, крестного, дядю, а нередко и сельского колдуна, поскольку он должен был охранять свадьбу от «порчи». В. П. Кузнецова по поводу функции дружки в свадебном обряде сделала примечательный вывод: «Водлозерский дружка не был острословом и шутником, как, например, в деревнях на Купецком озере в том же Пудожском районе или в Заонежье… Дружка на Водлозере не был распорядителем и знатоком “свадебного порядка”. Главное, что он должен был сделать, – это «закрыть свадьбу»[25]. Сие означало исполнение охранительного магического действа, сопровождаемого чтением свадебного заговора – «отпуска» на жениха. Если дружка не был «знающим» человеком и выполнял эту роль формально, то за «отпуском» обращались к сильному колдуну… Отменным дружкой на Водлозере считали Тимофея Колеца из д. Пелгостров, поскольку тот умел хорошо «закрывать» свадьбы» ). Заметим, что Тимофей Колец славился как один из самых сильных колдунов Водлозерья первой трети – середины XX в. Он был, безусловно, властной личностью. Большая часть быличек о колдунах в сборнике «Предания и былички Водлозерья» посвящена именно ему ). Имя его в нашей работе встретится еще не раз. Отношение к Колецу у водлозеров было двойственным. Те, кому он приходился родней, отзывались о нем только положительно, поскольку он всегда им покровительствовал, никогда никого из родных и «родовы», т. е. свойственников, не обижал. В то же время в фольклоре Водлозерья он чаще всего выступал как злой колдун, которому приписывалась порча 40 водлозерских свадеб ). В любом случае В. П. Кузнецова верно отметила, что «закрывать» свадьбы он умел, как никто другой на Водлозере. Колдуна или умеющего «отпускать» свадьбы человека искала на предсвадебной неделе также и сторона невесты, чтобы уберечь ту от возможной порчи. В глубокую старину, по-видимому, перед свадьбой ставили в подполье дома невесты на третью ступеньку решето с подарками для домовых, чтобы они отпустили девушку на новое место жительства. Впоследствии этот обычай отразился в многочисленных быличках о том, как люди сами получали от домовых подарки (обычно отрезами материи), если одалживали домовым на время их свадьбы решето, квашню или поздравляли их со свадьбой на Пасху . День свадьбы в Водлозерье расценивался в старину как наиболее вероятное время сведения счетов по конфликтам лично с женихом и невестой или же с их родственниками посредством наведения порчи, что создавало чрезвычайно нервозную обстановку для участников свадебных торжеств в день свадьбы.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
wetrust
 Заголовок сообщения: Re: Чтобы дети не грубили матери
СообщениеДобавлено: 12 янв 2019, 13:06 

Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 сен 2016, 08:39
Предыдущее посещение: Сегодня, 14:43
Сообщения: 817
Знак Зодиака:
Водолей
Откуда: АТМТА
Свадьба

Посмотреть скрытый текст
Во время одевания большое значение придавалось обеспечению невесты оберегами от порчи. Магический специалист нередко привешивал невесте под мышку замок, на который нашептывался заговор, замок запирался, а ключ убирался в карман «знающего» человека (. Чаще, однако, в испод нижней части подола свадебной рубахи невесты закалывались в большом количестве иголки с обломанными ушками («чтобы порча не зацепилась» – ). По некоторым данным, иголки закалывались в подол одна за другой с левой стороны в правую (). Бывало, что иголки по подолу образовывали сплошной круг . Считалось, что иголки, а также булавки в одежде участников свадебного обряда будут их защищать от порчи только в том случае, если они абсолютно новые, если ими прежде никогда не пользовались, если они оставались невидимыми для внешнего наблюдателя. Обязательной была свадебная молитва – «отпуск» для оберега новобрачной (новобрачного). На Водлозере говорили: «Есть обережок, так и Бог бережет» (Там же, л. 198). Молитва-«отпуск» для оберега от свадебной порчи пряталась в карман невесты или прикалывалась иголкой или булавкой к ее одежде «поближе к телу» ). Кроме того, магический специалист давал наставления, как себя надо вести на свадьбе, чтобы не случилось порчи. Обычно наставления сводились к тому, что ноги под столом следует держать скрещенными или скрещивать под столом указательный и средний пальцы на обеих руках, не закрывать глаза, когда кто-нибудь в них пристально посмотрит, не наступать на пороги и не задевать их краем платья
Колдун (свадебный дружка) выходил на улицу и мазал крыльцо сбоку смолой крест-накрест, чтобы не допустить свадебной порчи. Верили, что «порча к смоле прилипнет, в дом войти не сможет» . Иногда крыльцо сверху застилали соломой, колючие концы которой направлялись на тех, кто будет входить в дом с улицы ). Изредка для оберега от порчи под крыльцо колдун клал ртуть, завернутую в тряпочку ). Колдун обязательно убирал с крыльца голик, которым обычно опахивали обувь перед тем, как войти в дом, чтобы через него не была наведена на кого-нибудь порча ). Те же самые магические предосторожности с крыльцом исполнялись и стороной жениха в его доме. Считалось, что порча под крыльцо подбрасывается на конкретное имя – жениха, невесты или их родителей, но подвергнуться ей может любой человек с тем же именем, который пройдет по крыльцу вперед того, на чье имя порча «сделана». В качестве порчи, которую подкидывали под крыльцо, в Водлозерье обычно выступали наговоренные шерсть кошки и собаки либо сковорода, которую с наговором клали под крыльцо кверху донышком, чтобы «закрыть» жениха или невесту
Конечно, магические действа совершали специалисты в своей области, но инициировать наведение порчи мог широкий круг лиц. Например, соперник жениха или отвергнутая женихом девушка, за которой он ухаживал до свадьбы, их родители, соседи-завистники или обиженный специалист в области магии, которого не пригласили на свадьбу. Мог это сделать и близкий родственник, если оставался недовольным брачным выбором (см. ниже). Так или иначе, но жениха, невесту и крыльцо свадебного дома снабжали таким количеством оберегов, будто собирались отражать колдовскую атаку. Все эти меры предпринимались потому, что свадьбу расценивали как событие, чреватое почти неизбежными конфликтами, активной стороной которых способен был стать любой человек, имеющий хотя бы малейшую обиду на жениха и невесту.

Если застолье в доме невесты по взаимному уговору не предполагалось, после обряжения невесты производился обряд прощания невесты с девичьей волей (см. ниже). Затем все ожидали прибытия дружки и жениха, чтобы отправиться с ними в церковь.

Утро в доме жениха было во многом похоже на утро в доме невесты. Жениха будила мать, подавала воду для умывания лица и расческу для расчесывания волос, но без причитаний. После завтрака жениха одевали соответственно его достатку Кос тюм бедного жениха состоял из исподнего белья, штанов, рубахи навыпуск и поддевки, а костюм зажиточного жениха включал вместо поддевки жилет и сюртук. Старинная свадебная мужская рубашка на Водлозере украшалась вышивкой крестиком по вороту, грудному разрезу, по краям рукавов и подола. Выполнялась вышивка красной и черной нитью , что тоже следует рассматривать как одну из реминисценций вепсского прошлого края. Обували жениха в сапоги. Летом головным убором служил картуз, зимой – меховая шапка или шапка-кубанка. С целью защиты от свадебной порчи магический специалист, помогая одеваться жениху, опоясывал его по голому телу узкой полоской сети, вкладывал в карман небольшой мешочек («шору») с заговоренной солью ). Иголки или булавки жениху колдун закалывал в «соплю» штанин или в опушку брюк, иногда иголки дополнительно закалывались и в рубашку ). Порой в штаны жениха для оберега его половой потенции закалывали столько иголок, что информанты, вспоминая об этом, со смехом говорили: «Полны штаны иголок наложат»). Иголки или булавки «поближе к телу» сами себе закалывали все женщины, участвующие в свадебном поезде (свадебном застолье). Молитву-«отпуск» колдун вкладывал в карман жениха или в его головной убор. Если колдун присутствовал на свадьбе, жениху прикасаться к бумаге с молитвой запрещалось. Колдун собственноручно прятал свой «отпуск» в его одежду перед отъездом из дома и сам же вынимал его после свадьбы.

Пока снаряжали жениха, его родня готовилась к отъезду за невестой. Зимой свадебный поезд возглавлял дружка верхом на лошади, перепоясанный крест-накрест двумя полотенцами. Следом за дружкой ехали сани с женихом и крестным отцом. В сани жениха запрягали обычно тройку лошадей, в гривы которых вплетались ленты ). Сбрую коренного коня украшали многочисленные металлические заклепки и бубенцы, а упряжную дугу обвивали разноцветные ленты. У других участников свадебного поезда сбруя была скромнее, а лошади запрягались парами. Самого жениха отличали не только парадность одежды, украшения на шапке и косынка на шее, но и полотенце с вышитыми концами, повешенное через левое плечо. Ближайшие друзья жениха (шаферы) имели на груди по банту из красной ленты. Сестры жениха («брюдги») знаков отличия на своей одежде не имели. Летом за невестой по озеру ехали в одной или двух лодках. Первой плыла лодка с женихом и главными участниками свадьбы с его стороны – дружкой, родителями, крестными родителями и шаферами. Готовый к отправке свадебный поезд колдун обходил трижды по солнцу, читая «отпуск». Если колдун не желал кого-то включать в число лиц, оберегаемых отпуском, он, закончив обход, добавлял: «Все люди в скорлупочке, один имярек – волчок» ). Однажды так поступила будущая теща жениха, выступая в роли свадебной колдуньи. Водлозеры утверждают, что сильный колдун делал такой мощный «отпуск», что люди могли наблюдать «три огненных столба», движущихся впереди свадебного поезда .

В условленное со стороной невесты время в ее деревню прибывал жених со свадебным поездом. Сначала на разведку посылали дружку узнать, насколько готовы к свадьбе в доме невесты. Если по уговору со стороной невесты в ее доме не устраивали застолья («не столовались»), то в дом шли только дружка, жених и отец жениха. В дом их не пускали, пока там не закончат причитывать по поводу прощания невесты с девичьей волей. Затем следовало благословение жениха крестными родителями невесты, после которого дружка выводил невесту, сажал ее в отдельные сани, в свадебном поезде следовавшие позади саней жениха. Свадебный поезд, который снова возглавлял дружка, трогался, благословясь, в сторону церкви. Мать невесты и ее подруги в этом варианте свадебного обряда на венчание не ездили.

В варианте свадьбы двумя столами ко времени приезда поезжан у дома невесты собиралось много народа, желающего посмотреть на торжества. Встречать поезжан на крыльцо выходила и невеста. Как только жених входил в сени, невесте следовало пройти за ним следом и не споткнуться, «чтобы на свадьбе все прошла гладко» , ). Когда поезжане входили в дом невесты, ее подругами все места за столами уже были заняты. Поезжанам приходилось выкупать места конфетами или мелкими деньгами. В ожидании этого действа девушки пели песни «Куда пташка полетела», «Из-за леса, леса темного», романсы «Возле милого крылечка», «Ни зимой, ни летом, ни весной» и другие. Могли также петь кадрильные песни: «Лучину», «Пойду, выйду на гору», «Ваня кудри вил», «Я по поженке бежала» . В Водлозерье во время свадьбы песню «Маменька ругала за милого дружка» поручалось исполнять матери невесты ). После исполнения песен поезжан потчевали чаем. Затем начинались танцы с участием всех, кроме жениха и невесты. Невеста до начала торжественного обеда перед женихом и гостями не появлялась.

Во время накрывания стола для торжественного обеда гости начинали требовать вывести невесту. Прежде, чем показать настоящую невесту, поезжан могли пару раз обмануть, выводя к ним подставную невесту с лицом, закрытым платком. От такой невесты отказывались, хотя и давали шутливый выкуп конфетой или кренделем. Когда выводили настоящую невесту, девушки и женщины исполняли песню «За столами, за дубовыми» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 32). Чтобы невесте не пришлось обходить собравшихся за столами, их раздвигали, пропуская ее к жениху. Усаживали их на одну общую шубу или подушку, «чтобы жили богато и дружно» (АНПВ, № 2/73, л. 20). Для того чтобы жених и невеста прожили всю жизнь вместе, им предлагали посмотреться в одно зеркало. Зеркало, исходя из магии уподобления, ставили так, чтобы оба в нем одновременно могли видеть друг друга. Гости спрашивали сначала у жениха: «Кого видишь?» Он должен был по имени и отчеству назвать свою невесту. Потом тот же вопрос задавался невесте, от которой получали соответствующий ответ (То же, л. 20–21).

Порядок смены блюд в свадебном застолье заметно отличался от повседневного. Обычно у русских крестьян блюда подавались в такой последовательности: мясной суп, мясо из супа, рыбники, выпечка с чаем, белый овсяной кисель «выгонщик». Водлозеры же, рыболовство для которых нередко было важнее земледелия, первыми подавали рыбники, потом ели мясной суп, затем отдельно мясо, за которыми следовали чай с выпечкой и «выгонщик» (. Жених и невеста старались не есть со всеми вместе, чтобы через пищу на них не навели порчу. Однако когда подавались пряженые пироги, жених и невеста надкусывали их и бросали девушкам. Та, которая первой поймает и съест такой пирог, как считалось, следующей из девушек деревни выйдет замуж ).

Центральным моментом свадьбы являлось расставание невесты с девичьей волей. В полном варианте разыгрывания свадьбы время расставаться с волей приходило после завершения обеда в доме невесты. Расплеталась девичья коса, из которой удалялась лента-косоплетка, связанная с косой многочисленными узлами, иголками и булавками. При расплетании косы невеста причитывала, переходя к печи, к окну, затем сидя на лавке у входной двери. Обряды и причитания данного действа цитируем по статье В. П. Кузнецовой, посвященной свадьбе Водлозерья.

«На Водлозере… узлы завязывались иногда не на ленте, а на девичьей повязке-подберишке – узкой полоске ткани, обшитой тесьмой и украшенной бисером и блестками. Узлов завязывали столько, чтобы каждый, кто принимал участие в этом обряде, мог развязать один из них. Невесту вели под руки на улицу, у крыльца она должна была “отдать волю”. Девушки или подголосницы причитывали от ее имени, просили в причитании подойти отца, потом мать “ко разлуке дорогой воли”. Таким же образом приглашались и другие родственники принять участие в обряде, а также подруги. Девушки и женщины при этом причитывали, оплакивали невесту. Та сопротивлялась и не давала расплести косу, причитывая при этом:
Не отдам бажоной волюшки,
Не отдам да не подумаю,
Никого я не послухаю,
Я без воли не остануся
И с дорогой да не расстануся…

После того как все узелки на девичьей повязке или ленте были развязаны, косу расплетали. Затем невеста “отправляла волю” (т. е. бросала ленту) на четыре стороны: в “летнюю” (южную), восточную, северную, западную, с причитанием. Затем отдавала ее младшей сестре[27] с наказом беречь и “держать” (т. е. носить) по праздникам» (. Бытовал обычай отдавать ленту матери. Та, в свою очередь, вешала ее на икону.

В обряде расставания с девичей волей достигался пик эмоционального накала всего происходящего. Многие присутствующие, особенно женщины, не могли сдержать слез. Говоря этнографическими штампами, в этот момент «невеста умирала» в своем прежнем качестве представительницы своего рода. И все же, с точки зрения «теории перехода» ван Геннепа, сакраментальной «гранью», после которой начиналось «восстановление в новом качестве» (замужней женщины), было не расставание с девичьей «волей», а обряд церковного венчания (см. ниже).

После того как воля была «отдана», собравшиеся в избе оживлялись. Женщины и девушки пели «За столами, за дубовыми», «А не девица по бархату шла». В репертуаре свадебных песен были также «А по садику, садику», «Бежит по морю корапь», «Собирала Манюшка всех своих подруг», «Виноградие» (). Перед выходом на улицу колдун или «знающая» женщина производили обряд, который должен был обеспечить любовь и дружную жизнь брачной пары. Для этого голову жениха и невесты осыпали солью по направлению солнца, прокатывали по голове сначала невесты, а затем и жениха одним и тем же сырым куриным яйцом, наговаривая слова на соль через яйцо. Слова заговора, к сожалению, записать не удалось. Одной из водлозерских женщин, часто приглашаемых на свадьбы для исполнения данного обряда, была А. П. Трифонова. За это ее даже называли «сводней». Отказ в исполнении обряда она получила только раз в жизни. Он был высказан невестой в рифмованной форме: «Хочу жить счастками, а не соляными пястками» (То же, л. 72). Наверное, девушка была уверена, что свадебная порча ей не грозит. Публичное исполнение знахаркой охранительного обряда во время свадьбы, надо полагать, останавливало недоброжелателей жениха и невесты от использования вредоносной магии, которой они владели на профанном уровне. Колдунов и ведунов, уверенных в могуществе подчиненных им сил, действия обычной знахарки, конечно же, остановить не могли.

При выводе невесты из-за стола для отъезда к венцу девушки и женщины пели «Отлетает мой соколик» ). Самым последним обрядовым действом в доме невесты было благословение жениха и невесты сначала родителями невесты, а затем – ее крестными родителями. Мать с отцом просили жениха и невесту встать вдвоем на колени на коврик или шубу и благословляли хлебом и солью, возложенными на икону Пресвятой Богородицы. Поверх рук человека, совершающего благословение, стелилось полотенце с вышитыми концами, на него клалась икона, а поверх нее – хлеб с солонкой или с вырезанным углублением, куда насыпалась соль. Согласно водлозерскому обычаю, после благословения крестными невеста и жених должны были откусить по кусочку от свадебного каравая, не прикасаясь к нему руками. Сделать это требовалось так, чтобы не рассыпать соль, насыпанную с горкой. Правильное исполнение обычая, как считалось, предрекает счастливую жизнь новобрачным, а рассыпание соли – ссоры в будущей семейной жизни . Завершался обряд отведывания хлеба и соли тем, что мать невесты обходила вокруг дочки и жениха с зажженной свечой ). Женщина, ведущая обряд в доме невесты, вручая руку девушки жениху, обычно приговаривала традиционное для этого случая пожелание: «Держи ступу во дому, будет баба одному» или «Вот тебе тетерка не щипана, не тереблена. Сам тереби, для себя береги» ). Такое напутствие было направлено на обеспечение сохранения верности девушки своему мужу в предстоящем браке.

Первым на улицу выходил дружка. Если у невесты были незамужние сестры, по пути к двери она тянула за собой стол, чтобы сестры быстрее вышли замуж, а перешагнув порог родительского дома, плевала через левое плечо трижды ). После выхода на улицу жениха и невесты выходили остальные гости. Самые последние выносили «кошеву», т. е. приданое невесты. Постель клали в сани невесты, а остальное приданое со специальным нарочным отправляли прямо в дом жениха. За его доставку следовало одарить вышитым полотенцем или отблагодарить иным образом (НАКНЦ, ф. 1, оп. 50, д. 1135, л. 22–23). Не получив подарка, нарочный мог уехать назад, не передав приданое с рук на руки, а это сильно задержало бы исполнение обрядов в доме молодого. Так что стороне жениха приходилось раскошеливаться.

Из дома невесты в церковь жених и невеста отправлялись в разных повозках: невеста с братом, а жених с сестрой. Крестная мать жениха, по обычаю водлозеров, ехала на запятках его повозки. Дружка, как обычно, возглавлял свадебный поезд, за ним ехал жених. За женихом в санях следовала невеста, остальные родственники невесты («проводники») и родственники жениха ехали позади в очередности, соответствующей их статусу в крестьянской общине. В свадебном поезде одновременно шли обычно от пяти до семи повозок. Летом в церковь ехали на лодках: жених с ближайшей родней в одной, невеста со своими провожатыми – в другой, а прочие гости – в третьей ). Подруги невесты в церковь не ездили. Если они появлялись во время венчания, их могли опозорить, подвесив к косе рогатку для замешивания теста . Считалось, что они будут только мешать церковному обряду. Именно на этом строилась магия уподобления («мешать тесто» – «помешать чему-либо»).

Прибыв на погост в церковь, участники свадьбы входили в том же порядке, в каком ехали в составе поезда. Крестная мать следила, чтобы подол невесты не задел за пороги . Обряд венчания был прописан установлениями православной церкви. Отметим лишь, что венец над головой жениха держал его лучший друг (шафер), а над головой невесты – сестра жениха. Назовем также народные приметы венчания. При венчании люди подмечали, у кого из новобрачных лицо бледнее («Кто бледнее, тот и умрет первым». – ). Как и у всех славян, по свечам подмечали, чья первой догорит, – тому первому и умереть. Смотрели также, кто свою свечу держит выше, – тот и верховодить в семье будет. Называлось это «верхову держать» (). Об этом же судили по тому, кто первым на коврик перед аналоем («налоем») вступит. Магия овладения верховенством над супругом осуществлялась и в последующих обрядовых действах свадьбы. Верховодить всегда и во всем над мужем было заветной мечтой почти любой жены на Водлозере. Тем самым устранялась большая часть всевозможных конфликтов между супругами.

С завершением обряда крещения, согласно «теории перехода» А. ван Геннепа, преодолевалась сакраментальная «грань», отделяющая холостое состояние человека от состояния в браке. Юноше и девушке предстояло пройти через серию «восстановительных» обрядов, в результате которых легализовалось их новое состояние в обществе в качестве мужа и жены. С момента венчания новобрачных переставали звать «женихом» и «невестой», начинали величать «князем молодым» и «княгиней молодой».

После венчания молодые садились в одни сани (или лодку), причем от крыльца церкви молодой нес молодую на руках, чтобы той не довелось «переступить через порчу». К дуге лошади жениха, запряженной посередине, привязывались два колокола – видимо, для того чтобы молодые потом всю жизнь прожили парой. Дополнительный перезвон создавали бубенцы на сбруе лошади молодых. По пути домой молодым полагалось молчать как можно дольше. Верили, кто первый слово вымолвит, тот всю жизнь потом будет подчиняться другому супругу ).

Поскольку свадебная порча в Водлозерье иносказательно называлась «закрыванием свадьбы», в стоящих около дороги домах ворота на двор не закрывали, чтобы, согласно магии уподобления, не случилось «закрывания» свадьбы, т. е. свадебной порчи . Когда свадебный поезд проезжал через деревни, их жители жгли у дороги солому, чтобы отогнать порчу от жениха, невесты и всего свадебного поезда . Во многих деревнях, готовясь к проезду молодоженов, специально сооружали «свадебные ворота» ). Для этого в снег вкапывали по обеим сторонам дороги по столбу, а вершины столбов соединяли веревкой, на которую вывешивали вышитые полотенца и нарядные ткани. Под воротами разжигали из соломы линию огня, через которую дружка проскакивал верхом на коне под крики «Ура!» и выстрелы из ружей. Молодые же, чтобы им разрешили проехать в эти ворота, должны были откупаться водкой и недорогими угощениями. Получив выкуп, жители кричали им благопожелание «Тонь бы вам праведна!»[28] и зажигали солому по сторонам дороги, многократно скандируя: «Ура, ура, ура!»

Иногда ворот не делали, а просто перегораживали дорогу веревкой с красными лоскутками и требовали с поезжан выкуп водкой ). Если не получали водки, все равно кричали «Ура!», но переворачивали сани с молодыми и катали их по снегу, пока дружка не откупится конфетами, печеньем или пряниками ). Поэтому свадебный поезд, не располагающий запасом подарков, чужие деревни, по возможности, объезжал стороной. Но если знали, что в деревне живет известный колдун, заворачивали к его дому, чтобы вручить в подарок водки или отрез материи ().

Некоторые водлозеры желали получить выкуп со свадебников не для общества, а лично для себя. С этой целью они прятали за сугробом у дороги медвежью голову или шкуру, протягивали поперек дороги нитку, смазанную медвежьим жиром, либо намазывали им один-два кола, воткнутые в придорожный сугроб . Среди водлозеров было немало таких стариков, про которых говорили, что у них «бутылка с медвежьим жиром всегда наготове» ). Лошади, почуяв запах медведя, вставали на дыбы, выворачивались из оглоблей, падали на дорогу, опрокидывая в снег людей, и дальше не шли, сколько бы их ни погоняли. Иногда поперек дороги насыпали дорожку из свежих углей, присыпали сверху снегом и утаптывали. Эффект был тем же. Люди думали, что это колдовство. Получив бутылку водки, мнимый колдун, шепча себе нечто неразборчивое под нос, обходил лошадей и проводил им по мордам носовым платком, смоченным в керосине. Перестав чуять запах медведя либо гари от углей, лошади успокаивались, поднимались и бежали дальше. Никогда подобной шутки не позволяли себе водлозеры, если в качестве дружки в свадебном поезде ехал настоящий колдун. Шутка эта также не проходила, если свадебный дружка сам знал о такой уловке и хранил в кармане платок, смоченный керосином ). Если молодые при такой остановке свадебного поезда выпадали из саней, люди смотрели, покатились ли они в одну или же в разные стороны. Считалось, что покатившимся в разные стороны молодым судьба не даст долгой совместной жизни ). Настоящие колдуны останавливали свадебный поезд без вышеназванных уловок, собственно магическими средствами. В этом случае надо было ехать в деревню, где жил другой колдун или же ведун, за помощью. Колдуну за услугу молодые дарили четверть (3 л) водки или же деньги на покупку этой водки. Так или иначе, но свадебники всегда добирались до дома молодого, на крыльце которого родители уже поджидали сына и невестку из церкви.

Собравшийся у дома народ встречал свадебный поезд огнями костров из соломы, пальбой из ружей и криками «Ура!». Родственники молодого осыпали невесту зернами ячменя и перьями со словами: «Пером да житом, к житью да к жиру! Совет да дума!» ). По данным В. П. Кузнецовой, свекровь выносила на тарелке пирожки из пшеничной муки, сгибала один пополам и кормила им поочередно новобрачных. Молодой она еще подавала воду в медном котелке, в который та опускала свое обручальное кольцо, а затем этой водой умывалась ).

У нас имеются и иные описания обряда встречи молодых на крыльце. В частности, после осыпания молодых житом и перьями на подносе или на руках, застеленных вышитым полотенцем, мать молодого выносила каравай хлеба, соль в солонке и две рюмки водки ). Все внимательно следили, как примут угощение молодые. Выпивать водку, тем более до дна, не следовало (мол, «пьяницами будут»). Надо было лишь пригубить, причем из одной и той же рюмки («дружно жить будут»). Потом эту рюмку разбивали у крыльца под крики «На счастье!». Имело значение также то, кто и сколько откусит хлеба: «кто больше откусит, тому в семье и работы больше будет». Одна наша информантка вообще не стала пробовать хлеб, «чтобы вся работа досталась мужу» ). Под конец встречи мать набрасывала на молодых шубу и обходила их трижды с иконой (
Путь по сеням от крыльца до избы впереди молодых распахивали вениками, «чтобы порчу смести». Половичками путь не застилали, быть может, из-за отсутствия таковых в старину у большинства водлозеров по причине бедности. Если путь и застилали (сразу, как прометут веником), то обычным «точивом» – домотканой материей. Когда молодые входили в дом мужа, каждый старался ступить первым за порог правой пяткой и сказать: «Я здесь хозяин». Считалось, кто опередит, тот и будет потом верховодить в этом доме. Если они ступали за порог вместе, считалось, что будут в доме равноправными хозяевами ).

В доме мужа молодая брала свою икону, которую мать посылала с ней в приданое, клала на стол ликом кверху и покрывала двумя длинными вышитыми полотенцами («образниками») с вышитыми концами, которыми было принято украшать иконы (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 73/3). Помолившись на иконы в божнице, молодая свою икону давала кому-нибудь из родственников мужа, чтобы он укрепил ее на лицевой стене над лавкой. Во время свадьбы лавка эта называлась свадебной. Затем новобрачная украшала свою икону двумя полотенцами-образниками из своего приданого. Концы одного из образников обычно были вышиты «белью», а второго – красной ниткой по белой материи, реже – белой ниткой по кумачу. Полотенце меньшей длины, чем образник, но тоже с вышитыми концами («утиральник»), молодая вешала на печной коник рядом с умывальником. Молодая из зажиточной семьи такими же полотенцами украшала все пространство над окнами над свадебной лавкой. Своей свадебной скатертью, середина которой в старину расшивалась полихромными вышивками, а края цветными вышивками либо «белью по выдергу», молодая застилала стол. Крестная мать молодой в водлозерской свадьбе носила чин «подручника» или «подручницы». Она стелила кровать в прилубе избы молодого новыми простынями, а молодая украшала эту кровать несколькими подзорами один поверх другого так, чтобы была видна вышивка каждого. Основными персонажами этих вышивок были петухи и медведи ). Указанные действа были направлены на ритуальное освоение пространства крестьянской избы мужа, чуждого пока для молодой. Петухи и медведи, вышитые на подзорах, явно несли обереговую нагрузку.

Лишь после украшения избы вышитыми изделиями совершался обряд «окручивания» молодухи. Исполняла его свекровь, которая усаживала молодую на переносную лавку к печи, заплетала ей две косы от правого и левого уха, укладывала на голову и надевала сверху женский головной убор – кокошник или повойник. И. С. Поляков утверждал, что кокошник уже в его время в Водлозерье выходил из моды, но он называл его «повойником», описывал как головной убор, вышитый золотым галуном и стеклярусом, напоминающий по форме «обращенное вверх копыто лошади» . Наши информанты, рассказывая об обряде окручивания, тоже вспоминали про кокошник, но указывали, что головным убором молодой замужней женщины бывал еще и «сборник» ). Об этом же пишет и В. П. Кузнецова, которая дополнительно сообщает, что в деревне Пильмасозеро окручивали молодую только на второй день свадьбы, когда молодые возвращались из послесвадебной бани (Кузнецова, 2001, с. 276). Можно утверждать, что в XIX – первой трети XX в. в качестве праздничных головных уборов замужних женщин использовались нарядные кокошники на твердой основе с выступом в надлобной части в виде копыта и общераспространенные в Олонецкой губернии повойники на мягкой основе, называемые в Водлозерье «сборниками». Обряд завершался набрасыванием на голову молодой большого шелкового платка. Укрывание волос замужней женщины под головной убор, как указывали многочисленные исследователи, не только свидетельствовало о новом для нее статусе замужней женщины, но и носило обереговый характер. Мужчины, кроме мужа, с этого дня без головного убора ее не должны были видеть. По завершению ритуала окручивания молодым подавали пирог или кашу, в которую специально втыкались мелкие лучинки. Чтобы отведать угощение, лучинки нужно было извлечь. Каждый раз, когда лучинка вынималась, гости кричали: «Порох!» – якобы в поднесенную пищу попала соринка. Молодым при этом надлежало целовать друг дружку в губы (
Пока новобрачную окручивали, гости садились за стол. С этого момента начиналось «хваленье» молодых. Молодой брал жену за руку, и все смотрели, кто из них первым сделает шаг в сторону стола. Считалось, кто первым шагнет, тот и будет верховодить в новой семье . Столы перед молодыми раздвигали, молодожены проходили и вставали под икону невесты, украшенную ее вышитым полотенцем.

Дальнейший порядок свадебного застолья в доме жениха мы опять процитируем по статье В. П. Кузнецовой. «Сват говорил: “Похвалите-ка нашу молоду!” или “Посмотрите, куда мы ездили, кого высватали”. Дружка откидывал с ее лица платок, она всем кланялась. Люди кричали: “Хороша молода! Горько!”» (Кузнецова, 2001, с. 276).

После этого начиналось первое одариванье (в свадебном обряде водлозеров оно совершалось дважды) стороной молодой родственников молодого. Крестная мать помогала молодой в этом деле. Молодая доставала из коробейки или сундука с приданым вещи, предназначенные для дарения, клала их на поднос, а крестная мать подносила каждому по очереди. Сперва одаривали свекровь. Та получала обычно одну или несколько сорочек с вышитым подолом, ситец на «рукава». Свекру дарились рубашка, простыня и пара полотенец, золовкам – по сорочке с рукавами и т. д. Подарки раздавались всей родне молодого, в том числе детям. В момент вручения подарков молодая каждому кланялась в пояс. Родственники молодого, в свою очередь, отдаривались – кто деньгами, кто подарками.

По завершении одариванья «хваленье» продолжалось. Зрители спрашивали у дружки разрешения поздравить молодых. Получив его, кричали что есть силы: «Князю молодому, княгине молодой – ура!» Дружка добавлял энтузиазма: «Лето придё, репы насею, пары напарю, всех парой накормлю, похвалите-ка нашу молоду!» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 73/57). Прокричав троекратно, поздравляли и гостей, а те бросали за это в поднос мелкие деньги (Там же, колл. 133/16). Затем начинали «хвалить» гостей. Мужчины усаживали родственников молодой («проводников») и приглашенных соседей на скамейку и многократно поднимали («трясли») с криками «ура!». Проводники и гости также расплачивались монетами. За столом исполнялась свадебная песня «Лётал голубь». Певицы за припевание молодым получали мелкие деньги (Кузнецова, 2001, с. 276–277).

Иногда на хвалении возникали неприятные инциденты. Однажды в Куганаволок из деревни Носовщина со среднего течения Илексы привезли богатую, но некрасивую невесту. Когда ее начали хвалить, никто из гостей не захотел крикнуть «Хороша молода!», кроме нищей старушки. За это длинноносая невеста одарила ее двумя отрезами материи на юбку, а также кофтой ).

Во время застолья время от времени гости кричали «Горько!», жених брал невесту за уши и целовал в губы. Во время застолья делалось немало намеков эротического содержания на тему предстоящей брачной ночи. Молодую подбадривали, советовали ей быть более раскованной, бойкой на язык и решительные поступки. Как пожелание для молодой во время застолья исполнялась шуточная песня «Выдали молоду на семнадцатом году» (, в которой симпатии исполнителей были явно на стороне молодой. Текст песни приводить не будем: наша работа – не фольклорное исследование. Но оставить без внимания тезаурус песни, т. е. лексику, характеризующую жизнь в новой для девушки семье, мы не можем. Малая родина молодого в песне именуется «плохой деревней, плохой поредней» (деревней с плохими порядками и обычаями). Свекор о молодой отзывается как о «лютой змее», свекровь – как о «змее подколодной», деверья – как о «не работнице», золовки – как о «не коровнице, не ткее, не прядее». В свою очередь, со стороны молодой свекор видится «на печи, как кобель в нощи», свекровь «на полатях, как ищейка на канатах», как «долгозуба сатана», а золовушки – как «колотовушки, болтушки». И лишь деверей, братьев мужа молодая в песне именует, несмотря на их сомнения в ее умении работать, «соколами». Они к новой невестке всегда более снисходительны, чем другие члены семьи.

Поскольку на застолье в доме новобрачного в избу набивалось большое количество зрителей, которых за стол не усаживали, обиженные могли появиться именно на данном этапе свадьбы. В открытый конфликт и препирательства никто не ввязывался. Обида вымещалась тем, что водлозеры описывают как порчу молодых, а также других участников свадьбы, сидящих за столами. Самой обычной причиной наведения порчи считалось проявление неуважения к колдуну, которого забывали пригласить на свадьбу, или случайное явление на свадьбу незнакомого колдуна издалека, который какое-то время оставался неузнанным среди зрителей ). Если рядовой гость просил налить ему рюмку водки или усадить его за стол, это было верхом наглости, но до открытого конфликта не доводило. Если отказ сесть за стол получал колдун, месть была неминуемой ).

В одной из водлозерских быличек повествуется о том, как однажды совсем дряхлого колдуна пустили на свадьбу, но за стол не посадили, разрешили только на печи полежать. Думали, раз зубов у него уже нет, свадьбу ему испортить уже не удастся. Но порчу он якобы все-таки навел (АНПВ, № 2/73, л. 21).

Иногда колдун, приглашенный охранять свадьбу, сам наводил порчу на всех присутствующих, если ему казалось, что его недостаточно обхаживали на свадьбе, мало угощали вином (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 73/85). Особенно славился этим уже не раз упомянутый нами колдун с Пелгострова Тимофей Колец.

Нередко в рассказах водлозеров говорится, что разгневанный колдун делал так, что молодая начинала стрекотать сорокой, а молодой – кричать петухом ). В качестве варианта рассказывается, как молодая «закудахтала курицей и попыталась запихаться в подпечье» ). Каким образом наводилась такая порча, толком никто из нынешних водлозеров не знает. Думается, что подобный эффект достигался при помощи гипнотических способностей колдунов ).

Иногда молодых колдуны «портили» на свадьбе с помощью репы (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 61–62; АНПВ, № 2/73, л. 22). Колдун выпрашивал у хозяев одну репу, делал разрез вдоль, середину вырезал так, чтобы получилось подобие шкатулки с донцем и крышкой, нашептывая (понятие «шептать колдовские заговоры» у водлозеров передавалось словом «туштать») заговоры. Если колдун поднимал «крышку», молодые якобы вскакивали со своих мест, начинали задирать подолы своей одежды; если вынимал сердцевину из репы – начиналась драка. Все приходило в норму, когда «шкатулка» из репы собиралась колдуном в единое целое. Искусством такого свадебного колдовства владел ведун И. И. Медведев из деревни Луза. Однако все случаи подобной порчи приписывают его ученикам, которых он брал из сирот Водлозерья или Кенозерья ).

Опасаясь порчи, молодые не решались пробовать подряд всю пищу, что подавалась за стол. По воспоминаниям одной из наших информанток, ее родительнице свадебная порча была подмешана в белый кисель, которым завершалось свадебное застолье (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 72).

Как и в любой местности Русского Севера, в Водлозерье бытовали былички о соревнованиях двух колдунов во время свадьбы: того, кто охранял свадебников, и того, кто явился на свадьбу нежданным. В быличке, опубликованной В. П. Кузнецовой, сообщается, что более сильный колдун так «убрал» второго колдуна, что тот стал невидимым. Лишь по окончании свадьбы он показал его людям живым, но упрятанным в русской печи за дверцей, прикрывающей вьюшки. На волю сильный колдун якобы выпустил слабого только после того, как тот выплюнул ему на ладонь свои зубы (с наличием зубов во рту связывалась сама способность к колдовству). Победитель, наверное, был человеком незлобным. Как говорится в той быличке, он вернул зубы побежденному колдуну, но посоветовал ему никогда больше колдовством не заниматься ).

«Бродячий» фольклорный сюжет у водлозеров содержат также и совершенно неправдоподобные былички об обращении всех участников свадьбы или только жениха и невесты в медведей либо волков (Харузин, 1894, с. 334). Но в основе быличек о конфликтах деревенских колдунов, случавшихся порой на свадьбах, надо полагать, нередко лежали реальные факты. Боролись колдуны между собой на свадьбе магическими способами, но явно не теми, о которых повествуют былички.

Когда застолье заканчивалось и надо было вести молодых спать, гости разбивали об пол горшок, специально принесенный матерью молодого для этой цели. При этом молодым кричали: «Сколько кусочков – столько сыночков, сколько в поле кочек, столько вам дочек!» ) Если горшок забывали разбить или просто жалели, кто-нибудь из гостей брал со стола тарелку и бросал на пол с криком: «А она не целая!» или «Ой, ломаную принесли» ). Таким иносказательным образом гости желали новобрачным удачно провести свою первую ночь, совершить акт дефлорации молодой жены.

Дружка вел молодых спать в отдельную комнату и, оберегая их от «порчи», шел при этом впереди, никого не пропуская ). Постель, привезенную невестой из своего дома, новобрачным приходилось выкупать у сестер молодого («постельниц»), которые занимали ее заранее. Других людей в спальню не пускали, опасаясь подбрасывания в постель порчи ). После того как все гости проходили мимо этой комнаты со своими пожеланиями, дружка снимал с молодых обереги. По другим сведениям, молодые свои обереги продолжали носить в одежде 7 или 40 дней (Там же, л. 199). Дружка закрывал новобрачных вдвоем в комнате на замок, нашептывая, если знал, заговоры, а ключ уносил с собой. Согласно водлозерскому обычаю, новобрачная не только должна была снять сапоги с мужа, но и попроситься в постель, когда муж уже разденется и уляжется в кровать. «Имярек (по имени и отчеству), твоя кроватка, моя постелька, ты мост мостил, меня спать пусти». На что тот должен был ответить: «А без тебя хорошо». Просьба повторялась еще дважды, после чего новобрачный разрешал девушке лечь в постель ). Чтобы иметь верх над мужем в семье, молодой надо было ложиться не с краю, а перекатиться через молодого ). Снимание сапог с мужа и троекратная просьба пустить в постель в старину рассматривались не как унижение женщины, а как дань традиции. Тем более что из сапога мужа молодая доставала серебряный рубль, который оставляла себе. Получалось, что молодой откупается за совершение данных обрядовых действий.

На замок дверь в первую ночь запирали не для того, чтобы молодая не сбежала от мужа, а чтобы новобрачные были уверены, что им никто не помешает. Это было также магическое действие, предохраняющее от колдовской порчи. В сборнике быличек Водлозерья имеется рассказ о том, как колдун Колец «испортил» новобрачных именно на их брачном ложе. Молодым казалось, что Колец присутствует в комнате, танцует с ними, что он приказал в головной убор новобрачной положить стельки из ее обуви ). Люди, которых новобрачные с испугу позвали в комнату, никого, кроме самих молодых, в ней не увидели. На другой свадьбе Колец сделал так, что молодые всю ночь дрались друг с другом, «чуть живы с вышки (комнаты на чердаке – прим. автора) спустились» ). Этого результата Колец легко мог добиться силой внушения, которой был одарен от природы, по многочисленным рассказам информантов, как никто другой. Свадебная колдовская порча Колеца была таковой, что новобрачный с трудом, но выживал, а новобрачная умирала уже через неделю, реже – в течение года (Кузнецова, 1997, с. 106–11). Та к что охрана брачного ложа от свадебной порчи когда-то была одним из ключевых моментов обереговой магии во время свадьбы.
5. Послесвадебная обрядность

Когда на следующее утро дружка приходил будить молодых, он осведомлялся, как они спали, а свекровь смотрела по следам на простыне, удачно ли прошла первая брачная ночь. Если все было в порядке, она разбивала о дверь пустой глиняный горшок, и тогда гости могли еще раз пожелать молодым «столько сыночков, сколько кусочков» и поинтересоваться интимными подробностями брачной ночи. Вопрос на этот счет задавался выверенной традиционной формулой: «Лед ли пешал, шугу ли мешал?[29]» Ответ, впрочем, тоже был традиционным: «Лед пешал, шугу греб да бабу еб»
Свадебную простыню или рубашку-«целошницу» со следами крови в Водлозерье, по нашим сведениям, не демонстрировали и никаких обрядовых действий, характерных для общерусской традиции ), над ними не производили. В Водлозерье неудача молодых на брачном ложе не воспринималась как предвестье грядущего неурожая и голода. Тем легче было ситуацию «спускать на тормозах» в тех случаях, когда невеста оказывалась не девственницей или же в первую брачную ночь расстаться с девственностью ей не удавалось. Без команды свекрови горшки не били, интимные вопросы не задавали. Молчаливо подразумевалось, что первому брачному соитию помешали проис ки колдунов, а вести в открытую разговоры на эту тему в продолжение свадебных мероприятий не полагалось.

К моменту обрядовой побудки соседки заканчивали топку бани для молодых и являлись пригласить их для помывки. Новобрачная шла впереди, демонстративно неся нижнее белье мужа, которое она должна была подарить ему в бане. Но попасть в баню беспрепятственно молодым никогда не удавалось. Всегда находились мужчины, желающие выпить. Чтобы получить свой выкуп, они не пускали молодоженов в предбанник, могли даже снять двери с петель и спрятать ).

Те из женщин, кому были известны магические способы овладения «верховой» над мужем, старались воспользоваться ими, пока продолжались свадебные действа. Один из старинных способов можно было применить только в бане после первой брачной ночи и дефлорации невесты. Заключался он в следующем. Когда молодых в первый раз вели в баню, жена должна была проскользнуть туда раньше мужа, быстро раздевшись в предбаннике. Затем ей следовало столь же быстро сказать такие слова: «Баенный батюшка, я первой к тебе пришла. Сделай меня первой, первее и главнее моего мужа (имярек или назвать фамилию)». Тут же надо было схватить шайку с водой, промыть в ней глаза, уши, нос изнутри, сполоснуть волосы водой из пригоршни, промыть грязь под ногтями, кожу между пальцами, смыть кровь от дефлорации и сперму мужа с вульвы, лобка и промежности. Этой водой надо было с размаха плеснуть из ковшика на мужа, как только он войдет. Остальную воду надо было приберечь, чтобы подсунуть мужу, когда он вздумает омыться или облиться ). Иногда остаток воды в бане не использовали, а сохраняли, чтобы потом ею напоить мужа. Считалось, если муж отведает этой воды четыре раза, он во всем будет слушаться жену, не станет ей перечить даже в мелочах ). Кроме того, подавая после бани мужу белье, каждая молодая знала, что оно уже пропитано ее потом до свадьбы, чтобы муж крепче любил.

Баня для молодых также была тем пространством, в котором колдуны любили наводить на них порчу. Обычно это делалось с подачи соперницы. По крайней мере, так было с Г. И. Лебедевой в случае, который описывает Е. А. Цветкова (АНПВ, № 1/85, л. 11). Молодой первым вошел в баню и сел на полок. Когда же вошла новобрачная, неведомая сила сбросила мужа на пол. На следующее утро молодая проснулась вся изрезанная осколками, похожими на осколки стекла, тогда как муж остался невредимым. От порезов и свадебной порчи Лебедеву вылечил знахарь М. Ширков, но шрамы на теле женщины остались на всю жизнь.

Из бани молодые выходили вместе и беспрепятственно шли домой. Когда они переступали порог дома, собравшийся народ начинал бить горшки, если это не было сделано в момент побудки молодых ). К этому времени накрывали столы, чтобы продолжить празднование. Приходило время для второй раздачи подарков. Свекрови молодая дарила рубашку с тонкими рукавами и вышитым подолом ). В этот момент молодой снохе полагалось впервые в жизни принародно назвать мать мужа «мамой» или «маменькой». На сей раз, по обычаю водлозеров, и свекровь должна была отдариться простыней или нижней сорочкой. Далее следовал подарок свекру и именование его «папенькой» с взаимным отдариваньем полотенцем ). Такой стиль обрядового поведения, совершаемого после ритуального омовения в бане, подчеркивал момент состоявшегося «перехода» молодой женщины в новую для нее семью. В заключение молодая дарила тем, кто топил баню, от своего имени и от имени мужа простыню, сорочку или материю на платье ). Столь высокая цена за простенькую, в общем-то, услугу, говорит о том, что в глубокую старину приготовление очистительной бани для новобрачных исполнялось магическим специалистом достаточно высокой квалификации с подбором для бани особых дров, трав и т. д. Подобное не раз было зафиксировано в народных традициях карелов .). Процедура второго одариванья включала в себя момент, которого не было при первой раздаче подарков. Новобрачную обязательно хвалили: «Наша молода не спала, не дремала, все дары справляла». Педалирование слова «наша» лишний раз подчеркивало, что «переходность» состояния невесты, когда она уже отлучена от покровительства сил и духов родного дома, но еще не приобрела покровительства духов дома мужа, закончилась.

По окончании застолья, в ходе которого пелось много песен, молодежь танцевала, а богатых гостей за деньги хвалили и качали на лавке, устраивались игровые испытания молодой. Ей предлагали принести воды или дров, подмести полы. Той из молодых, что нравилась свекру или гостям, во время подметания на пол бросали мелкие монеты, которые она брала себе ). Вечером этого дня в старину старшая хозяйка в семействе молодого обращалась к домовым духам с просьбой «принять на жительство в дом нового члена семейства, рабу Божью имярек», имея в виду свою новоиспеченную невестку.

Свадебные торжества при полном цикле свадебного церемониала завершали так называемые хлебины, представлявшие собой визит новобрачных к родителям молодой. Происходило это на третий или четвертый день после дня свадьбы, а иногда и через неделю. С молодыми ехали свекор, свекровь, деверья, невестки и другие близкие родственники ). Главное ритуальное событие хлебин – это встреча хлебом и солью. А для молодого – подача в начале торжественного обеда яичницы-«селянки» из взбитых вилкой яиц (ФА ИЯЛИ, № 3294/8). При этом вновь следовал традиционный вопрос о добрачной невинности молодой: «Лед пешал, шугу ли мешал?» Демонстрируя добрачную невинность жены, на хлебинах яичницу зять начинал есть с середины сковороды. Если он ел яичницу с краю, то давал понять, что был у своей благоверной уже не первым мужчиной. Подобным ответом он позорил не только свою жену и ее родителей, но и самого себя в первую очередь. По крайней мере, автору доводилось слышать колкие насмешки водлозеров по этому поводу над стариком, убеленным сединами. Конечно, лучше было скрыть от общества факт утраты невестой девственности до брака. Однако сам этот факт при традиционно нормативной обязательности добрачной невинности становился главным раздражающим фактором в отношении мужа к своей жене. Поскольку в качестве основания для развода священник его не принимал, оставалось всю оставшуюся жизнь прожить с чувством ревности и мести. Вымещать эти чувства муж мог не только скрытыми подколками и насмешками (мягкий вариант сублимирования мужской обиды), но и побоями, когда бывал не в духе. Общественное мнение в старину всегда было на его стороне. Возвращаясь к свадебной обрядности, отметим, что хлебинами с их угощениями, песнями и плясками заканчивались торжества, связанные непосредственно со свадьбой «двумя столами».

После завершения хлебин родственники молодого доставляли в его дом приданое, которое не имели возможности привезти в день свадьбы. Ткацкий станок торжественно везли в телеге (на лодке), корову вели за привязанное к рогам полотенце с вышитыми концами . На шею каждой овцы повязывали по красной ленточке. Своевременное исполнение обязательств в этой части свадебного уговора способствовало теплым отношениям между новоиспеченными сватами, т. е. родителями молодых. Долгое затягивание с выдачей приданого или неполное либо неточное исполнение обязательств (давали корову не той масти или же нетель вместо дойной коровы), наоборот, могло стать источником психологического напряжения между породнившимися семьями, превратиться в источник скрытой неприязни и будущих конфликтов.


Соседи

Посмотреть скрытый текст
Поводов для конфликтов с соседями в традиционной крестьянской среде могло быть много. Причиной соседской ссоры могло стать несвоевременное возвращение денежного долга, спор по поводу точной границы между усадьбами, обида за отказ породниться, подозрение в воровстве[39] и т. д. Не менее обычной (но всегда скрытной) причиной соседской ссоры становилась обычная людская зависть к тому, как живут соседи, в том числе и к тому, как дружно они живут в браке.

Как уже упоминалось, одним из самых распространенных магических способов наведения ссоры было использование шерсти кошки и собаки. Подбросить их в дом соседа, тем более в кровать супругов, было для чужих людей задачей трудновыполнимой. Однако водлозеры верили, что нет необходимости проникать в жилище супругов, которые, по мнению недоброжелателей, не заслужили счастливой семейной жизни. Считалось, что если недоброжелатель, зажав в кулаке шерсть кошки и собаки, сможет пройти между супругами, то «черное дело» будет сделано.

Довольно распространенной формой нанесения вреда соседям было применение магии с использованием заговоренных швейных иголок. К ней прибегали даже тогда, когда доступ в частное жилище соседей был затруднен или вовсе невозможен. Магия эта практикуется и в наши дни, причем чаще всего именно с целью нарушить согласную и счастливую жизнь супругов. Иглы прячут под крыльцо или кладут на землю у калитки острием к жилищу. Если появляется возможность, недоброжелатели стараются запрятать иглы за обои той комнаты, в которой спят муж и жена. В случаях, когда иглы удается обнаружить, их берут рукой в шерстяной перчатке, трижды плюют на них и произносят: «Откуда пришло, туда и уходи» (. Затем иглы закапывают в землю, где никто не ходит, или в навоз. Впрочем, бывает, что иглы заговаривают (заговоры эти нами не записаны) и скрывают за обоями дома или в щелях бревен жилища сами супруги. Цель действа прямо противоположна – не допустить порчи со стороны посторонних лиц, уберечь обитателей дома от наведения ссоры.

Новые, ни разу не использованные для шитья иглы водлозеры иногда пытаются использовать для определения человека, подкинувшего магические предметы с вредоносной целью. Для этого четыре швейных иголки с ушками прячут у входной двери в избу, направив остриями на входящих в дом людей. Одну иголку прячут за притолоку, по одной – за левый и правый косяк двери (примерно на уровне глаз взрослого человека), четвертую – под плинтус посередине порога. Считается, что человеку, входящему в дом без злых умыслов, эта магия вреда не несет. Человек же злонамеренный якобы непременно остановится на какое-то время на пороге оттого, что ему сведет ногу ). При бытовом использовании иглы водлозеры соблюдали суеверную предосторожность. Если во время шитья иглой человек (член семьи или посторонний, не имело значения) случайно укалывал другого человека, надо было попросить его сделать той же иглой ответный укол, чтобы не поссориться .

В старину для определения злонамеренного магического недруга во время «гостин», когда изба наполнялась людьми, кто-нибудь из хозяев без произнесения каких-либо слов втыкал нож в бревно над притолокой двери или же напротив угла правого косяка. На среднем течении реки Илексы, где бытовали более архаичные традиции, в щели бревен у выхода втыкали веретено (. Считалось, что гости, не имеющие злых умыслов, по окончании торжеств легко покинут дом. «Порчельник» же сделать этого не сможет, будет оставаться в избе до последней возможности, наконец, взмолится и попросит хозяев вынуть нож (веретено) из бревна, раскрыв тем самым свою зловредную сущность.

В наши дни недоброжелатели, желая поссорить мужа с женой, нередко рассыпают горсть соли к их порогу с улицы или подбрасывают к порогу либо к входной калитке ограды вокруг дома лопатку наметенного в собственном доме сора. Заклинания при этом могут и не произноситься. Подразумевается, что сор (мусор), как только кто-то из хозяев его переступит или прикоснется к нему голой ладонью, вызовет семейную ссору. Во избежание нежелательных последствий такого нехитрого «портежа» хозяева дома сметают сор на лопатку и «нейтрализуют» его вредоносную силу одним из нескольких способов.

Самый простой состоит в том, что мусор относят подальше от дома и просто бросают его по ветру ). Считается, что способ этот нехорош тем, что любой человек, попав под ветер или перешагнув через этот мусор, получит невзначай то, что ему не предназначалось. К тому же большинство водлозеров непременно желают, чтобы недоброжелатель был наказан. Причем еще при этой жизни, а не после смерти «на суде Божьем». Поэтому мусор сжигают вне деревни, за ближайшим перекрестком дорог, следя, чтобы дым шел в сторону леса, а не в сторону жилищ. Сами тоже уклоняются от клубов этого дыма. Считается, что после такого действа в ситуацию вмешиваются духи лесной стихии: у того, кто пожелал «навести» ссору, острейшая боль жжет внутренности ровно столько времени, сколько сгорает подброшенный мусор. Остаточная боль якобы приходит только через то время, которое сор пролежал у двери до его обнаружения (То же, л. 29). Если хотят наказать недоброжелателя еще сильнее, мусор уносят за деревню и, высыпав его на землю, пробивают сверху осиновым колом. При этом стараются не прикоснуться случайно к сору. Считается, что недоброжелатель вскоре почувствует острую боль в груди или желудке, как будто «кол внутри застрял». Если кол не будет обнаружен и вытащен, боль якобы мучает человека, «пока кол в земле не сгниет» (То же). Жители домов, расположенных по соседству с проточной водой, обычно бросали мусор в реку или ручей, чтобы его унесло течением («вода все уносит»). Если хотят наказать того, кто наводил ссору, бросая сор в воду, говорят: «Как эта вода бурлит, так пусть у того внутри все бурлит, кто это сделал»
В 1990–2000-х гг. в среде водлозеров стали обращать внимание на заговорные тексты и магические материалы, публикуемые в газете «Дачная» и в томах изданий «Заговоров сибирской целительницы» В. Степановой. Извлекалась из этих источников информация не только целительской направленности. В частности, знахарка Л. Н. Сухова рассказывала, что к ее забору одна из жительниц Куганаволока, вообразившая себя тайным «черным магом», в сумерках привязала пучок из трех синих ниток. Для Суховой с ее магическим опытом дилетантская попытка навредить ей не стала проблемой. Она, надев на руки перчатки, отвязала нитки от забора и отправила «порчу» обратно «по ветру», произнеся: «Откуда пришли, туда и уходи» . Надо отметить, что на Водлозере имелись и другие старинные и современные магические способы, исполняемые соседями, чтобы внести разлад в семью ). Специалистам-этнографам, изучающим данную тематику, укажу, что дополнительные сведения они смогут извлечь из записей автора в Научном архиве Карельского научного центра РАН в Петрозаводске ).

Магических способов, направленных на урегулирование соседской ссоры, которые не включали бы ответную месть, немного. В коммунальных домах Куганаволока «знающая» хозяйка, если боится ссоры с соседями, идет к главе соседской квартиры и просит у него соли с кухонного стола. Получив из рук хозяев соль (такая соль точно никем не наговорена), она посыпает щепотью этой соли голову сначала себе, а потом тому, кто эту соль подал (То же, л. 91). Такое действо, правда, часто воспринимается водлозерами неверно – как попытка наведения порчи, а не ее предотвращения.

Во время острой словесной перепалки с соседями водлозеры используют обереговую фразу «Сто жаб тебе в рот» ), которая, как считается, никакого вреда противной стороне не наносит, но нейтрализует сказанное сгоряча недоброе слово и даже проклятие.

Опасным для обоих участников перепалки на Водлозере считалось взывание об абсолютной справедливости к небесам. Тот, кто считал себя совершенно невиновным в предъявляемых ему обвинениях и нападках, прилюдно произносил: «Отлей, Господи, тебе и мне в добре и животе, и в малых детушках» ). Верили, что воздаяние для одной или обеих задействованных сторон становилось неотвратимым, могло закончиться преждевременной смертью ссорящихся, а также их близких родственников и потомков, в ссоре не участвовавших. Если учесть народное представление о том, что «Бог делит грех пополам», такое обрядовое поведение вообще следует считать магическим безумством.

Как видим, во взаимоотношениях с соседями, если они приобретали конфликтный характер, на Водлозере широко применяли тайные магические ритуалы. Причем чаще всего задачей традиционных ритуалов было не избежание конфликта, а нанесение вреда соседям или «возвращение негатива» тем, кто пытался его инициировать.

_________________
Яд обиды перейдет в пламя ярости,можно сгореть.
Вернуться к началу
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
 [ Сообщений: 13 ]  На страницу 1, 2  След.

Часовой пояс: UTC + 2 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 3


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти: